Где-то недалеко, видимо возле почты, диким голосом закричал петух, и Володя открыл глаза. От запаха сена в голове было прозрачно и пусто. Сквозь щели и дырочки от сучков струился веселый свет, который намекал на погожий день и еще на что-то очень-очень приятное. Володя поднялся, потер глаза и вышел на двор.

Утро еще как следует не расходилось. В низины сползала дымка, сонно перекликались редкие птицы, и летел ветерок — он был прохладен, и нежен, как кончики женских пальцев. Славно проснуться в такое утро, если ты молод, здоров и у тебя чистая совесть.

Относительно совести, правда, была заминка. Накануне Володя имел отвратительный разговор со своей бывшей подружкой, которая жила по соседству, в поселке Красные Богатыри. Они месяца три «ходили», и в результате подружка забеременела. Собственно, отвратительным разговор вышел потому, что подружка потребовала, чтобы Володя на ней женился; в противном случае она пригрозила пойти за справедливостью в сельсовет.

Судьба еще никогда не обходилась с Володей столь жестоко, и сначала ему было так тяжело, так окончательно тяжело, как если бы с этой ужасной новостью его жизнь совершенно пошла насмарку. Но главное, он представления не имел о том, что в таких случаях нужно делать, и поэтому думал, что его жизнь точно пошла насмарку. Битых два дня он ломал себе голову, но не находил выхода из беды. И вдруг этот выход является ему во всей спасительной простоте: Володя решил бежать. Он решил бежать к своему двоюродному брату в город Котлас.

Выйдя на двор, Володя первым делом умылся из жестяного умывальника, приколоченного к березе; умываясь, он испуганно вздыхал, так как вода была холодна. Затем он сорвал с грядки два огурца, помыл их и кое-где поскреб пальцем, затем принес из дома большой ломоть хлеба, посыпанный крупной солью, кружку вчерашнего молока и сел завтракать на ветерке. За завтраком он думал о том, что если сама собой уладится его неприятность, то будет очень прекрасно; если же она не уладится, то где он, Володя Зайцев? Нету его, поминай как звали, ищи его от станции Чоп до острова Шикотан. То есть какое это, между прочим, преимущество, что Советский Союз большая страна!..

Потом Володя стал думать о предстоящей дороге. В районный центр, откуда начиналось настоящее сообщение, было два пути: грунтовым шоссе, которое по старой памяти еще называли «большак», и лесными тропами, то и дело впадающими в проселки. Большаком было дальше, но по нему четыре раза на дню проходил соседский молоковоз. Поскольку Володе не захотелось, чтобы о его бегстве узнали в самом начале от шофера молоковоза, хитрого, язвительного мужика, он выбрал лесные тропы, которые протянулись примерно на двое суток пути. Очень давно, когда еще была жива мамаша, Володя проделал с ней этот путь. Они ходили в район за отцовскими орденами. В памяти, впрочем, застрял только паром, то, что дорога показалась ему очень долгой, и еще что-то неуловимое, похожее скорее на запах.

Позавтракав, Володя стал собираться. В большой вещмешок он свалил костюм, три рубашки, большой кусок сала, завернутый в тряпку, буханку хлеба, несколько огурцов и книгу «Обслуживание двигателей внутреннего сгорания». Потом он призадумался и на всякий случай доложил охотничий нож.

Когда, заперев избу, он вышел на улицу, был седьмой час утра. На деревне стояла мертвая тишина, так как народ в этот час был уже на работах, и Володе стало не по себе. То есть это ему оттого стало не по себе, что из-за какой-то блудницы он вынужден был прохлаждаться в самое горячее время. Все-таки крестьянское семя сидело в нем глубоко.

Пройдя всю деревню, Володя остановился у крайней избы, из окошек которой ломились комнатные цветы, и обернулся. Он сам не знал, что его заставило обернуться, точно какое-то тоскливое, прощальное чувство толкнуло под локоть, — он обернулся, и горечь ударила ему в нос.

За околицей, точнее, километрах в полутора за околицей, немного не доходя до сосновой рощи, издали похожей на низкую зеленую тучу, нужно было сворачивать влево: там тропинка спускалась к реке, вела через поваленную осину на другой берег, где было льняное поле, и потом исчезала в сумрачном корабельном лесу.

Дойдя до сосновой рощи, Володя свернул на эту тропинку, и его ботинки мгновенно набухли сыростью, так как роса еще не сошла. Тропа забрала круто вниз, вдруг солнечным блеском сверкнул поворот реки, и повеяло холодком. Потом тропу обступили рослые травы, тлетворно запахло сыростью и болиголовом, так что стало трудно, даже обморочно дышать. Вот и бревно. Подходы к нему затоптали коровы, и в черной грязи, в глубоких коровьих следах, застыла вонючая жижа, тронутая радужными налетами. Володя немного постоял, потом снял ботинки и ступил в грязь босым. Грязь захлюпала, зашипела; она была до того холодна, что у Володи заныли ноги. Но вот, наконец, бревно. Володя ступил на теплую, глянцевую кору, прошел по бревну до середины и сел сполоснуть ноги.

Речка была неподвижна. Вода стояла темно и тяжело, просвечиваемая солнцем у самой поверхности, и только по прошлогоднему березовому листу, чрезвычайно медленно надвигавшемуся на переправу, было заметно ее меланхолическое движение. Володя опустил ноги в воду, и стайка мальков вдруг порскнула от него. Порскнула и застыла, единогласно пошевеливая слюдяными хвостами, но от Володиных ног по воде пошла рябь, и рыбки пропали.

Сполоснув ноги, Володя не стал надевать ботинок; он связал их шнурками, перекинул через плечо и дальше пошел босым. Льном он шел с полчаса и все это время думал о том, до чего все-таки лен мучительная культура; потом он увидел деревенское стадо, пастуха Романовского, поселенца, и подумал: не подойти ли поговорить? Но тут ему припомнилось, что он беглец.

Лес начинался сразу, стеной. Когда Володя вошел в него, из глубины пахнуло прохладой и грибным духом, хотя по-настоящему до грибов было еще жить и жить. Отчего-то было так тихо, что его взяло беспокойство.

В лесу тропинка сделалась путаней, она то и дело обегала павшие стволы, рассыпавшиеся в труху и производившие пронзительный кислый запах, заросли бузины, отцветшей черемухи, дикой малины, а иногда раздваивалась в узкую колею, — видимо, из соседних деревень сюда ездили по дрова. Через некоторое время Володя замедлил шаг, так как ему пришло в голову прикинуть, в котором часу он завтра будет в районе. До района считалось не больше восьмидесяти километров; если делать по пяти километров в час, принять во внимание перекуры, ночлег, ожидание парома и непредвиденные обстоятельства, выходило, что в район он поспеет завтра к обеду. «Вот и ладно, — подумал Володя, — вот и хорошо», — и вдруг споткнулся о корень; из кармана вывалились сигареты. Володя начал их собирать, но, собрав и обдув труху, вдруг почувствовал, что устал. Тогда он уселся на ближайшую кочку и закурил. Он затянулся, выпустил дым и услышал его шуршание — так было тихо.

Лес к этому времени посветлел, видимо, солнце было уже высоко. Яркие пятна света лежали уже на стволах, в основаниях крон и на шапках кустарника, давая глубокие, сине-зеленые тени. Ветра то ли не было, то ли он от слабости не долетал, и табачный дым, поднимавшийся у Володи над головой, некоторое время стоял столбом, потом причудливо разрушался, вытягивался в перистое облачко и медленно таял.

Выкурив сигарету, Володя вытер ноги пучком травы и принялся обуваться. Обулся… но вставать не хотелось, и потребовалось некоторое усилие, чтобы подняться и тронуться дальше. Штаны сзади подмокли — вот что было нехорошо.

Тропинка еще долго шла лесом и вдруг набежала на большое пространство, залитое ослепительным светом и богатое прелыми запахами: сделалось жарко и природа потела. Это была поляна почти необозримых размеров, ограниченная впереди низкой полоской нового леса; впрочем, он был так далеко, что не скажешь точно, лес это или приближающаяся гроза. Эту поляну, образовавшуюся после пожара 1972 года, жители окрестных деревень называли — гарь. Тут и там из высокой травы поднимались обугленные стволы, которые навевали тяжелое чувство. Володя подумал, что вот когда-то здесь стояли большие деревья, а нынче они в земле и давно перешли в густые заросли иван-чая, как-то по-лошадиному понурившего свои розово-фиолетовые цветы…

Жарко… В зарослях иван-чая сонно журчат кузнечики, и эти трели почему-то усиливают ощущение зноя. Все-таки очень жарко…

Володе захотелось пить, и он проглотил слюну. Он знал, что где-то за гарью в лесу был ручей. Он вообразил стеклянную, обжигающую струю и опять проглотил слюну — до ручья было как минимум час ходьбы. Тут он увидел большую лужу, которую обрамляла широкая кромка ила, потрескавшегося на конусы и квадраты. Володя снял вещмешок, опустился на четвереньки и, опираясь на руки, припал к луже. Поскольку он поднял со дна целую бурю ила, пришлось дожидаться, пока ил уляжется и вода возвратится в прозрачное состояние. Прождав немного, Володя приник к поверхности и попил; вода была теплая и пахла илом. Напившись, он отстранился и плюнул в свое отражение. Прежде чем отправиться дальше, он намочил рубашку; когда он надевал ее на себя, у него было такое чувство, как будто он простудился.

Гарью он шел полтора часа. Уже высохла и сделалась словно накрахмаленной его рубашка, уже опять его распекло и стала донимать жажда, так что слюна не выплевывалась и не глоталась, когда он вступил в тот самый лес, который издали напоминал надвигавшуюся грозу. Это была дубрава. Оттого что здесь не росло подлеска и земля была покрыта густой травой, дубрава производила удивительно чистое впечатление, и Володя вошел в нее с таким чувством, с каким входят в дом. В траве дымились лесные фиалки, расположившиеся островками, от стволов парило горьким запахом дубовой коры, где-то приятно куковала кукушка, — словом, Володе здесь показалось очень гостеприимно.

Тропинка вскоре пошла на спуск, кое-где стала проглядывать темная земля, редко зеленевшая заячьей капустой, и пахнуло прохладой: видимо, был близок ручей. Действительно, шагов через пятьдесят Володя различил приветливый, струящийся звук и вышел к ручью, который тек по дну лесной балки, заросшей кустиками и осокой. Из-под ног выпрыгнула лягушка и тяжело плюхнулась в воду. Володя вздрогнул…

— Вот сволочь!.. — сказал он с испугу и замахнулся.

Пить ему неожиданно расхотелось. Он присел на корточки и закурил сигарету. В голове было пусто, хорошо, по телу пошла истома, а тут еще дубы монотонно разговаривают над головой, и этот разговор навевает сонное оцепенение, — дай ему маленькую поблажку, и самовольно сомкнутся веки.

Вдруг где-то неподалеку зашуршала листва, потом по земле прошел стук, и к ручью, метрах в пятидесяти ниже того места, где Володя устроился покурить, вышел огромный лось. Володя оторопел. Лось тоже смешался; он высоко поднял голову и долго смотрел на Володю, как бы угадывая, что он за человек и нужно ли его опасаться. Прежде Володя видел лосей только издалека и, увидев вблизи, поразился тому, какая это красивая и могущественная скотина. Лось между тем стал понемногу наклонять голову, косо поглядывая на Володю, но потом перестал косить и приник к воде. Он пил, растопырив ноги, тонкие и длинные, как у малярийного комара, и мелко подергивал кожей на животе, — видимо, его замучила жажда, и питье доставляло ему удовольствие. «Ниже пришел попить, — подумал Володя, — скажи на милость, культурный какой, уважение оказывает…» Он подумал это и тоже решил напиться, но так, за компанию. «Давай, сохатый, вместе попьем, — мысленно говорил Володя, черпая воду пригоршней. — Попьем согласно закону водопоя: мир всем».

Когда лось напился, он, не поглядев на Володю, пошел в свою сторону, наводя шум листвы и земляной стук, которые стихали, стихали и скоро окончательно стихли, так что опять стало слышно журчание ручейка. Тогда Володя достал нож, буханку хлеба и огурец. Он отхватил горбушку, потом разрезал вдоль огурец, посолил, потер половинки и принялся есть, изредка запивая еду пригоршнями воды. Огурец показался ему очень вкусным, он распространил у него во рту ощущение свежести и майский запах.

После еды Володя выкурил еще одну сигарету, потом перепрыгнул через ручей и стал подниматься по противоположному склону балки. Когда он взобрался на ее гребень, то увидел, что сквозь редкую изгородь дубовых стволов явно виднеется блеклая желтизна — должно быть, это начиналось хлебное поле; за полем же было небо и ничего кроме неба, очевидно, дубрава занимала возвышенность и с ее опушки открывалась широкая перспектива. Предчувствие перспективы, которая вообще волнует, и тем сильнее, что непонятно, отчего происходит это волнение, навеяло Володе странное чувство. Начитанные люди в таких случаях припоминают из Гоголя: «Русь, куда же несешься ты? дай ответ. Не дает ответа», — или декламируют патриотические стихи. Весьма возможно, что и Володя прочитал бы теперь какие-нибудь стихи, но он не помнил наизусть ни одной стихотворной строчки.

Дубрава кончилась. Последний, одинокий дуб, стоявший дозорным далеко впереди своей братии, многозначительно прошел мимо Володи, шевеля листвой, которая отдавала в благородное серебро. Сразу за этим дубом открывался простор, тот самый великолепный отечественный простор, какой вселяет в нас хорошее беспокойство. Володя остановился. Несколько ниже того места, где Володя остановился, начиналось пшеничное поле, за ним шел курчавый лес, потом двугривенник далекого озера, над которым повисла туча, за озером опять лес, ступеньками поднимавшийся в гору, а дальше виднелось одно курящееся пространство, какое-то магическое пространство, — казалось, что если хорошенько навострить глаз, то можно будет увидеть и район, и город Арзамас, И Москву…

Володя немного постоял впереди одинокого дуба и пошел пшеницей, в которой было сине от васильков и по-птичьи свистели суслики. Когда поле кончилось, он опять вошел в лес; здесь пахло тлением. Тропинка неожиданно раздвоилась и превратилась в дорогу, между колеями которой густо росла трава. Лес был сырой, видимо заболоченный, и по левой обочине шли акварельные сыроежки, а по правой — кустики голубики. Вообще место было глухое. Даже дорога, которая, кажется, должна была свидетельствовать о противном, заброшенным своим видом именно указывала на то, что место было глухое. Володя подумал: как бы не заночевать в этом лесу, нехорошо было бы заночевать в этом лесу, сыро, неспокойно, — словом, нехорошо. Между тем дневной свет стал понемногу блекнуть, и, хотя до сумерек было еще далеко, небо уже пожухло, на лес легли покойные солнечные тона, отдававшие дремотой, тени сделались жиже, то есть все вокруг говорило о том, что вот еще один день оттрубил в свою жизнерадостную трубу.

Внезапно Володя остановился. Метрах в пятидесяти от него на пне сидел человек. Он сидел, сложив на коленях руки, и смотрел в землю. Володя почувствовал беспокойство, а впрочем, любой на его месте почувствовал бы беспокойство, поскольку это странно — повстречать человека в глухом лесу. Странно, во-первых, потому, что за целый день одиночества волей-неволей настроишься на космическое одиночество и, встретив еще одного человека, в первое мгновение остолбенеешь; во-вторых, непонятно, что могло занести этого человека в лес, да еще в такой час, и может ли это быть, чтобы добрый человек встретился в лесу на ночь глядя. Впрочем, у этого беспокойства всегда бывает положительный контрапункт — в тревожное время на краю света все же хорошо повстречать подобное существо, есть в этом что-то поддерживающее, разделенное.

Незнакомец тихо сидел на пне, вероятно, он еще не заметил Володю. На нем была соломенная шляпа, низко надвинутая на глаза, но все остальное обличало деревенского человека. Володя придал твердость шагу и, немного не доходя, сказал громким голосом:

— Здорово, дядя!

Человек не только ничего не ответил, но даже не обернулся. Это Володю насторожило, но когда он подошел совсем близко и уже собрался повторить сказанные слова, он увидел, что принятое им за сидящего человека было обломком березового ствола, похожим на сидящего человека. Хотя на человека все-таки было не очень похоже, и Володя стал думать, как это он так обмишурился. Он подумал, что во всем виноваты сумерки.

Действительно, сумерки уже совершились. Видимость помутнела, цвета исчезли, и только кустики куриной слепоты бледно светились в лесных потемках. Было тихо, но это была какая-то ожидательная тишина, наверное, скоро запоет соловей. Володя поднял голову: на небе горела одна звезда, она висела над западным краем небесной сферы, где еще дотлевал закат, и свет ее казался особенно чистым, каким-то хрустальным. Нужно было устраиваться ночевать.

Володя нашел удобное место возле высокой ели, добыл из мешка охотничий нож, нарубил лап, застелил ими пятачок земли, над которым нависла крона, положил в головах вещмешок и стал собирать валежник. Когда у него набралась целая копенка, он сложил из еловых веток маленький сруб и чиркнул спичкой. Сначала из-под веток потянулся дым, потом пробилось мелкое пламя, и вскоре огонь затрещал, разбрасывая созвездия красных искр. Вот уже пошел жар, и ель, под которой Володя постелил себе на ночь, до самой верхушки осветилась зловещим, багровым светом.

Разведя огонь, Володя стал ужинать хлебом и огурцами. Он громко хрустел, сопел, и звуки эти далеко разлетались в ночном лесу. После ужина ему стало скучно. Он вытащил книгу «Обслуживание дизельных двигателей» и попробовал почитать.

«В целях повышения надежности в работе всего агрегата следует систематически проверять установку момента зажигания. Для этого коленчатый вал устанавливается пусковой рукояткой, в такое положение, при котором бегунок ротора своим контактом будет направлен в сторону контакта первого цилиндра…» — нет, не читается… Володя захлопнул книжку. Где-то далеко нехорошим голосом прокричал филин. Потом два раза принимался петь соловей, но как-то лениво, как бы сказал Володя — «без огонька». Володя еще с полчаса посидел возле костра, задумчиво глядя на догоравшие головешки, и пошел спать под ель.

Спалось ему крепко, и он не видел никаких снов; ему вообще никогда ничего не снилось. Но под утро, когда лес уже посерел, стал накрапывать мелкий дождь, и его сон сделался беспокоен: во сне он ежился и вздыхал. Постепенно ель стала пропускать сквозь лапы теплую влагу, и на Володю отовсюду закапало; он проснулся и сел.

День рождался как будто нехотя, по обязанности. Моросил дождик, между деревьев висел туман, трава дымилась, пронзительно пахло хвоей, все вокруг было невзрачного шинельного цвета, и Володе сделалось до того неприютно, нехорошо, что хоть плачь. Вдобавок оказалось, что он спал на муравейнике: в примятых его телом еловых лапах, в рубашке, на вещмешке копошились тысячи муравьев, и пришлось, несмотря на утренний холод, раздеться и долго вытряхивать из себя насекомых. Странно было, что муравьи его ночью не покусали. Володя подумал, что, может быть, это в благодарность за теплое и сухое убежище, и это предположение вдруг так его поразило, что он задержался под елью, изучая муравьиное бытие. Наблюдения привели его в еще большее замешательство. За всю свою прежнюю жизнь он ни разу не удосужился присмотреться к этому загадочному существу, и не было ничего удивительного в том, что теперешние наблюдения навели его на разные мысли. Володя смотрел на озабоченное передвижение муравьиных артелей, с первого взгляда похожее на смятение, а на самом деле в высшей степени упорядоченное: и подразумевающее какую-то значительную идею, и думал о том, что это даже удивительно, как мирно и согласно делаются у муравьев их таинственные дела. Что при этом всяк знает свое место и направление, никто не сачкует и не понукает других, что, видимо, дети у них рождаются таким образом, что при этом не бывает никаких неприятностей; вообще, вероятно, люди заблуждается на тот счет, что они венец мироздания. Обидно только, что такое организованное бытие имеет конечной целью всего-навсего продолжение рода; тут наш брат человек, конечно, дает муравью двести очков вперед.

На прощание Володя подцепил одного муравья, посадил его на ладонь и пристально рассмотрел. Внешность его вызвала все-таки антипатию.

За несколько часов дождя дорога размокла в темно-коричневую грязь, и идти по ней было трудно. Грязь налипала на ботинки широким рантом, делая их непереносимо тяжелыми, и не прошел Володя двух километров, как вспотел и почувствовал, что устал. Но вдруг где-то в вышине сквозь побледневшие облака проглянуло клубящееся солнце, и сразу жемчужным сиянием окрасились и деревья, и трава, и лужи. Дождь перестал, и от дороги пошел подниматься пар. Поскольку солнечное сияние волшебным образом действует на человека, Володя сразу повеселел. Тут дорога поворотила направо, и он увидел избу.

Изба стояла метрах в пятидесяти от дороги. Вид ее был заброшенный, нежилой: левый бок несколько завалился, оконные ставни висели, соломенная крыша в нескольких местах прохудилась и зияла черными дырами, сквозь крыльцо проросла крапива. Володя свернул с дороги, подошел к избушке и замер. Какое-то древнее, беспокоящее воспоминание пахнуло на него знакомыми запахами, и он подумал, что эта изба, наверное, запала в память, когда очень давно он проходил здесь с мамашей. Володя вступил на крыльцо, которое жалостно заскрипело, и взялся пальцами за скобу.

— Куда ты прешь, спрашивается? — вдруг услышал он, вздрогнул и обернулся.

Перед ним стояла старуха. На ней была длинная черная юбка, телогрейка без рукавов и черный платок, из-под которого выбивалась жидкая седина. Володя смотрел на старуху, пока из него не ушла оторопь, а потом сказал:

— Ты, что ли, здесь живешь, бабка?

— А вот и живу, — сказала старуха и мимо Володи прошла в избу, оставив открытой дверь, что можно было принять за приглашение; Володя кашлянул и вошел.

В сенях было темно, и сначала Володя ничего не увидел, но, когда темнота начала рассеиваться, он увидел обыкновенные сени, где стояла пустая кадка, ведро с черпаком и большой сундук. Пахло затхло. Осмотревшись, Володя толкнул дверь в горницу и опять осмотрелся. Горница, против всякого ожидания, имела опрятный вид. Большую ее половину занимала деревянная кровать с высокими резными спинками. Она была не крестьянской наружности и странно как оказалась в этой глухой избе. Застелена кровать была аккуратно, но удивительное дело — белье было черным. Володе захотелось спросить, почему белье черное, но старухи нигде не было. Володя опешил.

— Бабка, ты где? — сказал он тихо.

— Тут я, — донесся старухин голос, то ли из печки, то ли из-под кровати.

Володю охватило нехорошее чувство.

— Да тут я, тут, ослеп ты, что ли? — снова послышался ее голос.

Володя обернулся на звук и действительно увидел старуху, которая сидела возле своей кровати. Между ними существовало какое-то поразительное сходство; видимо, их соединял возраст, а может быть, одинаковые цвета постели и платья, но только их обоюдная прилагательность была поразительна.

— Ты, бабка, прямо хамелеон, — сказал Володя, — с трезвых глаз и то тебя не разглядишь…

— Какая есть, вся тут, — сказала старуха и странно надула щеки, видимо, она так сердилась.

— Я чего хотел у тебя спросить… Почему белье у тебя черное? Это для меня прямо загадка.

— Старая я такую ораву белья стирать. Мне, наверное, лет сто. Потому и черное…

Поскольку после этих слов старуха как-то основательно замолчала, Володя помялся у порога, потом снял ботинки и босиком прошел к маленькому столу, накрытому черной скатертью. Он сел за стол и стал дожидаться, когда старуха заговорит. Володе хотелось еще спросить, почему старуха живет одна, что она делает тут в лесу, не страшно ли ей, но молчание старухи было недружелюбно, и Володя спрашивать не решался. Промолчали минут пятнадцать.

— А ты, я гляжу, не мастерица поговорить, — сказал Володя и пошел надевать ботинки. — Ты, часом, не ведьма?

Старуха отвернулась и стала смотреть в окно.

Володя отошел уже порядочно от избы, когда старуха его окликнула.

— А я тебя помню, — сердито сказала она. — Ты недавно в этих местах с девушкой проходил, матерь тебе, должно… Как ты был балбес, так балбес и остался.

«Ничего себе — недавно…» — подумал Володя и прибавил шагу.

Километрах в трех за избой лес стал редеть, пошла строевая сосна с медными стволами, и Володю взбодрил ее очищающий аромат. Потом стало ветрено. Теплые струи прошлись по вершинам сосен, заставляя их раскачиваться из стороны в сторону и производить сердитый, нетрезвый шум.

Лес обрывался внезапно, крайние сосны частоколом стояли по высокому обрывистому берегу довольно широкой реки Снохи. Воды ее были темны и навевали ощущение холода. Дорога круто спускалась вниз, прорезая ущелье в глинистом грунте и обнажая корни ближайших сосен, которые висели большими бледными червяками. Внизу, на отмели, был причал, от которого к противоположному берегу протянулся трос — это паром. Собственно, паром находился на том берегу, и его предстояло ждать. Володя осмотрелся: направо, километрах в двух, стояла большая деревня. Виднелись красные и зеленые крыши, над ними — мирные мельхиоровые дымки, где-то ослепительно белел сруб, и его цвет навевал запах смолистой стружки. Видимо, оттого, что тихий свет дня позволил всем цветам вылезти на глаза, вид казался богатым ими необыкновенно. Противоположный берег с заливными лугами давал майскую зелень, в том месте, где вдоль берега протянулась широкая полоса кустов — вишневое, брусничное и серебро, потом шел холодный цвет вод, потом речной песок цвета французской горчицы, — словом, удивительно, как много вылезло разных красок.

Володя спустился к причалу дожидаться парома и, чтобы скоротать время, взялся за огурец. Огурец оказался горький, но он все же его доел.

Причалил паром. Народ прошел по мосткам на берег и стал подниматься в гору, потом проехал автомобиль, тоже поднялся в гору, и берег опять опустел.

— Поплыли, что ли? — сказал Володе паромщик, однорукий мужик.

Володя поднялся и медленно взошел на паром.

— Ну, так вот, — сказал паромщик и подмигнул, — поскольку не было у него другого средства доказать общественности, что он отнюдь не крал запчастей, то есть он крал, но нужно было доказать, что будто не крал… — В этом месте паромщик прервался и стал отталкиваться от причала. — Так вот, нужно было доказать обратную теорему, как будто он запчастей не крал, — продолжил паромщик, берясь, за деревянный рычаг и начиная сообщать парому поступательное движение, — хотя зачем ему это понадобилось, не пойму, сажать его ни у кого в мыслях не было; наверное, характер такой. Ладно… Теперь следующий вопрос: как ты себя докажешь, когда тебе, положим, никакой веры не дают? Я бы, к примеру, тут спасовал, я бы лучше деньгами. Но этот мужик невероятный был прохиндей — придумал, как взять дирекцию за живое. Приходит в контору и говорит: «Не могу жить под бременем такого тяжкого обвинения, кончаю жизнь самоубийством, прощайте». Над ним посмеялись, конечно, потому что считали его за пустякового человека. Но только на другой день приходит он с приятелями в контору, в кармане веревка торчит, конечно, а договор у них был такой: он в уборной натурально повесится, но они его немедленно вытащат из петли и поднимут шум, вот, дескать, до какого состояния довели человека. Ладно, этот идет в уборную, приятели закуривают. Пока он прилаживал веревку, петлю вязал и все такое, приятели серьезно разговорились. Не идут и не идут. А когда опомнились, уже поздно было…

В эту минуту паром ударился о причал, однорукий паромщик налег на рычаг, чтобы паром не дал обратного хода, а Володя почувствовал, что ему непреодолимо хочется выпить. Ему так захотелось выпить, что он даже несколько захмелел.

— Или они зло на него держали? — неожиданно добавил паромщик, глядя на Володю тяжелым взглядом.

— Слушай, дядя, выпьешь со мной на помин души? — сказал Володя и плюнул в воду.

— Нет, я это игнорирую, — ответил паромщик, посмотрел на другой берег и вдруг закричал: — Перерыв на обед!

Идти теперь оставалось совсем немного. В километре за переправой была деревня, за ней большое село Кресты, а за селом путепровод, с которого уже виден районный центр. Жаль, что вчерашний расчет быть там к обеду не оправдался, собирались сумерки. Они наваливались, наваливались и создавали иллюзию постепенной потери зрения. Но вот уже впереди засветились ранние огоньки — это деревня. Здесь проселочная дорога взяла левее, и деревню Володя обошел стороной. До него долетели голоса и печальный звук гармони.

Часам к девяти Володя пришел в Кресты. Дома в темноте чернели плоскими силуэтами, по улице в обнимку прогуливались тени, возле клуба курили мальчишки, и темные искорки их сигарет светились враждебно.

Сразу за селом был путепровод. Володя взошел на него и остановился. Уже заступила ночь. Внизу лежал город, который горел множеством желтых огней, и это было похоже на то, как если бы все перевернулось вверх дном и небо легло на землю огромной звездной чашей. Огни показались Володе чужими и неприветливыми. Что-то тяжелое заворочалось у него на душе, и он подумал, что вот начинается какая-то новая жизнь, сулящая различные малоприятные происшествия, но зато в этой жизни ему встретится много новых людей, с которыми все-таки не так скучно.