Дорога до университетской клиники Эппендорфа займёт около двадцати минут. Я, конечно, мог взять Саломон с собой, чтобы она познакомилась с Институтом судебной медицины. Но сейчас мне даже приятно поговорить с доктором Дивальдом без того, чтобы новая напарница перебивала меня в каждом втором предложении. Нужно как можно быстрее проверить все следы; история с форумом может оказаться чрезвычайно серьёзной. Саломон, похоже, хорошо разбирается в интернете и сейчас принесёт за компьютером больше пользы, чем рядом со мной на вскрытии.

Светофор впереди переключается на жёлтый. Я резко торможу и останавливаюсь прямо перед ним. Дорогу перед машиной пересекает бегун в коротких красных шортах. Жилистые ноги выдают человека, регулярно преодолевающего большие расстояния. Бегун становится для моих мыслей мостиком обратно к Саломон.

Я обманываю себя, когда уверяю, будто не взял её из-за компьютерных навыков. Правда в том, что она меня утомляет и мне не хочется слушать провокационные замечания, пока вскрывают жертву убийства.

Нам придётся ладить друг с другом, и, разумеется, мы справимся. Но сейчас мне вполне хватило полученной дозы Нины Саломон.

Я вхожу в секционную. Дверь закрывается за спиной, и я стараюсь дышать как можно мельче, чтобы нос и желудок привыкли к этому неповторимому запаху.

Во время обучения сильнее всего меня пугал вид вскрытого тела. Роковое заблуждение, как выяснилось на первой же аутопсии: судорожно поднимать содержимое желудка вверх заставляла не картина, а неописуемая вонь.

Липковато-сладкий запах, поднимающийся изнутри свежего трупа, сам по себе весьма характерен, но запах разложения тела, пролежавшего несколько дней, почти невыносим и немедленно вызывает отвращение и рвотный позыв.

К счастью, адвокат Михаэль Корнмайер из Эппендорфа умер совсем недавно, поэтому мне удаётся довольно быстро освоиться.

Его огромное рыхлое тело лежит обнажённым на одном из двух секционных столов. Грудная клетка рассечена от шеи почти до таза; края разреза удерживают блестящие хромом расширители.

— А, вот и вы. — Дивальд выходит из соседнего помещения, останавливается у стола и потирает руки. Его тёмные, пронизанные серебряными нитями волосы, как всегда, гладко зачёсаны назад с гелем. — Моё предположение подтвердилось. Подойдите, я объясню.

Он с улыбкой подзывает меня и явно доволен своей правотой. Гордость человека, уверенного в собственных знаниях. Возле тела запах становится невероятно сильным. На разрезе, прямо под кожей, виден толстый желтоватый слой. Жир.

— Посмотрите сюда. — Кончиком шариковой ручки Дивальд указывает на что-то в грудной полости Корнмайера, отдалённо напоминающее тонкую велосипедную камеру, по которой несколько раз прошлись лезвием.

— Повреждения пищевода, как и полости рта и глотки, далеко не пустяковые, но в обычных условиях они не вызвали бы такой чудовищной кровопотери и смерти — именно это я и предполагал. В крови обнаружены НОАК. Аббревиатура означает «новые оральные антикоагулянты», они появились сравнительно недавно. Эти препараты предназначены для того, чтобы у пациентов с мерцательной аритмией либо повышенным риском тромбоза и эмболии заменить проверенные антагонисты витамина K — такие как Marcumar или Falithrom. НОАК обеспечивают подавление свёртывания крови при индивидуально постоянной дозировке и без существенных взаимодействий с пищей или другими лекарствами.

— То есть его искусственно превратили в гемофилика?

Дивальд покачивает головой из стороны в сторону.

— На момент смерти — безусловно. Однако я не нашёл признаков, из-за которых ему вообще потребовался бы препарат, подавляющий свёртывание крови. Кроме того, концентрация в крови примерно в двадцать раз превышает максимальную терапевтическую дозу.

— Значит, убийца заставил его принять эти НОАК, прежде чем накормить осколками? Как быстро они действуют?

Дивальд слегка выпячивает нижнюю губу.

— При нормальной дозировке нужно некоторое время. Но при количестве, которое принял этот мужчина, примерно через час кровь практически перестала свёртываться.

— В какой форме принимают препарат?

— Таблетки. Обычно одну в день, а здесь их должно было быть около двадцати. Как именно он их проглотил, пока не скажу. Возможно, поможет анализ рвотных масс. Желудок пуст.

Я достаю из кармана маленький блокнот, делаю записи и снова смотрю на Дивальда.

— Эта рвота… Её вызвали осколки или таблетки?

— Вероятно, ни то ни другое. Когда осколки ранили глотку и пищевод, из-за антикоагулянтов кровь, должно быть, потекла в желудок небольшим ручьём. От быстрой кровопотери его, скорее всего, затошнило; переполненный желудок довершил дело.

Я записываю и это, пока Дивальд рассказывает о прежних и текущих заболеваниях Корнмайера.

Когда я прощаюсь, он обещает как можно скорее прислать ещё не готовые результаты лабораторных исследований.

Обратная дорога занимает больше времени: движение в центре заметно усилилось. Немногим более чем через полчаса я возвращаюсь в управление в Альстердорфе и сразу иду к Арендт, чтобы доложить о выводах Дивальда.

Она выслушивает краткий отчёт, задав лишь два-три вопроса. Когда я заканчиваю, благодарит и берёт стопку документов с края стола. С её точки зрения разговор, очевидно, завершён.

— У меня ещё один вопрос.

Арендт отрывается от документа.

— Почему Саломон здесь?

— Надо полагать, потому что перевелась сюда. — Типичный ответ Арендт.

Я тщательно подбираю следующую фразу.

— Судя по тому, как она проявила себя за эти несколько часов, могу представить, что в Бремене у неё возникли проблемы с коллегами.

Арендт кладёт лист перед собой и сцепляет пальцы.

— Вот как, можете представить. И на основании чего вы пришли к этому выводу всего за несколько часов?

В этом и проблема. Всего лишь внутреннее чувство, которое я не умею объяснить. Во всяком случае так, чтобы не выглядеть шовинистом, поспешно осудившим более молодую коллегу.

— Трудно описать, — пробую я, и Арендт реагирует именно так, как ожидалось.

— Я так и думала. Потому что считаю госпожу Саломон хорошим полицейским, а причины её перевода не имеют отношения к работе у нас.

— Я смотрю на это несколько иначе. — Меня раздражает, что чувство не подкреплено фактами. Ещё сильнее — что Арендт наверняка знает, почему Саломон появилась у нас, но упорно не желает говорить. — Мне с ней работать. Если в Бремене произошло что-то, что привело к переводу, для меня это вполне может быть важно.

В дверь стучат, но прежде чем Арендт успевает ответить, она распахивается и в кабинет стремительно входит Майерхофер. Прокурор, как обычно, в тёмном костюме с жилетом, настолько туго обтянувшим начинающий расти живот, что при следующем вдохе пуговицы могут полететь мне в лицо. Пёстрый галстук оскорбляет зрение; коричневый ремень не сочетается с оттенком туфель, которые к тому же выглядят так, будто их не чистили несколько недель. Короткие волосы не имеют никакой формы, и не впервые меня злит, что подобные вещи сразу бросаются в глаза. И отвлекают.

— Что у нас по Корнмайеру? — резко спрашивает он, ещё не успев подойти.

Я смотрю на Арендт и почти читаю её мысли: тон Майерхофера ей совершенно не нравится.

— Господин Бухгольц только что вернулся из Института судебной медицины, — подчеркнуто спокойно отвечает она. — На данный момент известно следующее.

Она кратко пересказывает мой доклад: осколки стекла, антикоагулянты, рвота.

— Значит, преступник разбирается в медицине, — заключает Майерхофер. Он смотрит на меня сверху вниз, будто только сейчас заметил моё присутствие.

— Не обязательно, — отвечаю я с дружелюбной улыбкой. — Достаточно иметь компьютер. Если хочется узнать, что происходит при проглатывании битого стекла, ответ найдётся в интернете. И если после этого понадобятся сведения о препаратах, из-за которых человек с внутренними повреждениями быстро истечёт кровью, они наверняка найдутся там же.

— Понятно. Значит, о преступнике мы пока не знаем ничего.

— Знаем, — возражает Арендт и рассказывает о форуме и о том, что коллегам удалось выяснить. Через несколько фраз прокурор её перебивает.

— Хорошо, хорошо. Есть ещё кое-что. Но это я хотел бы обсудить с вами наедине.

Сигнал к моему уходу. И я не возражаю.

Я киваю Арендт и направляюсь к двери.

— Ах да, господин Бухгольц, — окликает она, когда я почти вышел. — Что касается вашего прежнего вопроса: если вам непременно хочется что-то узнать… поговорите с самим человеком.

Я киваю и покидаю кабинет. Именно это и собираюсь сделать.