Пять с половиной километров, а мне всё ещё паршиво. Пульс сто семьдесят два, показывают часы на запястье, — значит, каждую минуту сто семьдесят два раза за висками колет и стучит. Чем не развлечение.

Но сама виновата.

Я прибавляю темп: либо наконец станет легче, либо меня вырвет в озеро Аусенальстер. Говорят, бег помогает от злости и похмелья, а сегодня мне пригодилось бы и то и другое.

Только я, очевидно, что-то делаю не так. Головная боль только что перешла с уровня «сильная» на «адская», и бегуну, который с улыбкой несётся навстречу, мне больше всего хочется стереть ухмылку с лица. Плотный поток машин на четырёхполосной дороге рядом тоже настроения не улучшает.

Вероятно, сегодня стоило выбрать тхэквондо, но я ещё не успела найти зал. И без того нелегко было наскоро раздобыть квартиру.

Сама виновата.

Во всём. И в минувшей ночи тоже — её лучше было провести без алкоголя и без мужчины. Но нет, Нина вдруг не выдержала одна среди коробок в большом незнакомом городе. Поэтому пошла развлекаться, выпила пять порций текилы и привела домой художника.

Во время бега смеяться не стоит: вдобавок начинается приступ кашля.

В общем, история с Томом была дурной затеей. По крайней мере теперь, при свете дня. Он не похож на человека, которому нужен только секс на одну ночь; он уже осторожно строит планы.

Мне хотелось бы тебя нарисовать. Твоё лицо — такое, как сейчас: одновременно мечтательное и дикое.

Я чувствую, как бунтует желудок, и не знаю, что виновато — воспоминание или остатки алкоголя.

Вот же дура.

Возможно, со злостью было бы проще справиться, если бы вдобавок половина моих мыслей не звучала голосом Берингера. Сама виновата. Сама виновата, Саломон. Если вы не понимаете, что являетесь частью команды, значит, больше не будете частью этой команды. Я избавлю вас от дисциплинарного разбирательства, но вам лучше перевестись.

Шесть километров, перед глазами белые вспышки. Головная боль победила. Я постепенно сбавляю скорость, хватаю бутылку воды и достаю таблетки из поясной сумки. Два томапирина — и через полчаса я должна снова почувствовать себя человеком. И обрести способность изображать радость по поводу… как там выразился Берингер? Нового шанса.

Таблетки в рот, дважды раскусить — так подействуют быстрее. Не обращать внимания на чудовищную горечь. Запить.

Бутылка ещё у губ, когда звонит телефон. Мобильный номер, но в контактах его нет.

— Саломон, — коротко отвечаю я.

— Доброе утро, госпожа Саломон, говорит Арендт. Мы уже переписывались по электронной почте, помните?

Ещё бы. Магдалена Арендт, первый главный комиссар уголовной полиции. Я смотрю на часы — неужели опоздала? Мы договаривались на половину десятого…

Она не ждёт ответа.

— К сожалению, познакомиться в моём кабинете, как планировалось, не получится. Сегодня утром обнаружили труп, скорее всего, речь идёт о насильственной смерти. Я еду туда. Где вы сейчас? Дома?

Я проглатываю остаток горькой кашицы, прилипшей к нёбу.

— У Аусенальстера. Только что бегала.

— Где именно?

Я оглядываюсь. Гамбург я пока знаю не слишком хорошо.

— Довольно близко к центру. Тут неподалёку мост…

— Мост Кеннеди, — перебивает она. — Отлично. Я буду у вас примерно через пять-семь минут. Ждите перед отелем Atlantic, хорошо?

Несколько секунд уходит на то, чтобы понять: она имеет в виду гостиницу Atlantic. Но прежде чем я успеваю подтвердить, Арендт уже отключается.

Мы прибываем почти одновременно. Её роскошная машина останавливается прямо рядом со мной, пассажирское окно опускается.

— Вы Нина Саломон?

Я киваю и сажусь.

Пепельно-русое каре, дорогой брючный костюм, сдержанный, почти мужской парфюм. Она лишь мельком смотрит на мою заляпанную майку, ничего не говорит и сразу переходит к делу.

— Простите, что у вас не будет времени сначала освоиться и познакомиться с командой, — говорит она, вновь вливаясь в поток. — Но поскольку вы будете работать с Бухгольцем, а он ведёт новое дело, я решила, что лучше сразу вас подключить.

— Полностью согласна. — Я откидываюсь на спинку. Таблетки милосердно начинают действовать. У Арендт хорошие шансы мне понравиться. Без лишних церемоний и эффективно — это я ценю в коллегах.

Некоторое время мы молча сидим рядом, и как раз когда я собираюсь спросить, может ли она уже что-нибудь рассказать о новом деле, Арендт снова заговаривает:

— Остальным я не сообщила, почему вы решили перевестись. На мой взгляд, незачем всем это знать. Но я рассчитываю, что у нас вы будете соблюдать правила.

Я смотрю на неё сбоку и считаю до трёх.

— Таков план, — бормочу наконец, довольная, что подавила первый порыв. Я уже настолько привыкла немедленно занимать оборону, что резкая отповедь почти сорвалась с языка.

До места мы добираемся меньше чем за пятнадцать минут. Заброшенное промышленное здание, перед которым припарковано несколько машин. Чуть левее знакомая картина: люди склонились над чем-то. Над кем-то. Другие стоят по двое-трое и разговаривают.

— Так. — Арендт глушит двигатель и открывает водительскую дверь. — Пойдём посмотрим.

Мы выходим.

— Но сначала я представлю вас Бухгольцу, — объявляет она и идёт впереди к двум мужчинам, заслоняющим место, где, должно быть, лежит жертва.

На обоих белые одноразовые комбинезоны, обязательные внутри оцепления, но капюшоны уже откинуты, а верхние застёжки-липучки расстёгнуты. Один — удивительно низкий, с редкими волосами и широкой улыбкой — приветливо кивает нам.

Под комбинезоном второго виден тёмный пиджак.

Я мысленно молю небеса, чтобы моим будущим напарником оказался коротышка, — тем более что второй смотрит на меня так, будто я только что вылезла из выгребной ямы. Пижон.

Мы с Арендт тоже забираемся в обязательные комбинезоны и ныряем под оградительную ленту. Отсюда мне удаётся впервые взглянуть на мертвеца. Мужчина в костюме, чрезвычайно тучный, потерял много крови. Он интересует меня куда больше, чем двое мужчин, перед которыми мы теперь стоим. С приветствием я управлюсь быстро.

Арендт кивает тому, что в пиджаке. Ну разумеется, иначе было бы слишком хорошо.

— Бухгольц, это старший комиссар… — Она на мгновение запинается, словно забыла мою фамилию.

— Нина Саломон, — подсказываю я и протягиваю Бухгольцу руку, которую он пожимает с явной неохотой. Теперь она наверняка несколько часов будет пахнуть Dior Homme — должно быть, недавно он в нём купался. Мой взгляд скользит по начищенным туфлям, сшитым на заказ и виднеющимся под полупрозрачными пластиковыми бахилами. Боже мой.

— Вы прямо со спортивной тренировки? — спрашивает он.

Прекрасная наблюдательность.

— Да. А вы? Из магазина?

Он и бровью не ведёт. Жаль. Было бы забавно с самого начала немного расшатать его представление о себе.

— Приятно видеть, что вы сразу нашли общий язык. — Арендт бросает на меня предупреждающий взгляд, а на Бухгольца — такой, который я не могу истолковать. — Я застала госпожу старшего комиссара по телефону во время пробежки и забрала прямо с маршрута, чтобы она с самого начала участвовала в вашем первом совместном деле. Итак, что нам известно?

Бухгольц отвечает не сразу, всё ещё рассматривает меня. Пользуется ли он лаком для волос? Гелем — наверняка. А ещё, только сейчас замечаю, у него маникюр.

— Бухгольц! — повторяет Арендт, теперь гораздо громче.

— Простите. — Он прочищает горло. — Жертву обнаружили сегодня незадолго до восьми, через четверть часа сюда прибыли первые коллеги. Причина смерти, по-видимому, весьма необычна: мужчина проглотил осколки стекла, которые нанесли ему настолько тяжёлые внутренние повреждения, что он истёк кровью. Доктор Дивальд наверняка сможет рассказать больше.

Бухгольц наблюдает за мной краем глаза, словно не уверен, предназначена ли вся эта информация для моих ушей. Ладно. Я всё равно предпочитаю составлять собственное мнение.

Я оставляю его стоять и подхожу к трупу, стараясь не наступить в кровь и не сдвинуть пронумерованные маркеры.

Он лежит на спине и на собственных руках, которых не видно. Одна нога слегка согнута, изо рта вытекло много крови.

— Нина Саломон, старший комиссар, — представляюсь криминалистам. — Можно? Или вы ещё не закончили?

Оба кивают.

— Почти закончили, — отвечает тот, что пониже, и немного отодвигается. Я присаживаюсь.

— У вас найдутся для меня перчатки?

На этот раз кивает более высокий коллега и протягивает пару.

Рядом как раз появились туфли, сшитые на заказ. Конечно же, с рантовой прошивкой. Я делаю вид, что не заметила, беру покойника за плечо и поворачиваю набок.

Пластиковые хомуты затянуты так туго, что глубоко врезались в заплывшие жиром запястья. Вокруг пут вздулась плоть.

— Вам не приходило в голову, что криминалисты, возможно, ещё не закончили и вы сейчас уничтожаете следы? — Теперь Бухгольц и вправду возмущён. Он считает меня новичком?

— Приходило. Поэтому я спросила их, пока вы послушно докладывали.

Ладно, «послушно» можно было не добавлять. С другой стороны, неплохо сразу обозначить границы. И впредь я не собираюсь спрашивать у него разрешения перед каждым движением.

— Послушайте… — начинает он, но тут же осекается. Делает вдох. — И чего вы добились этой акцией? — продолжает он с подчёркнутым спокойствием. — Установили, что руки связаны. Я мог бы вам это сказать. Правда, для этого пришлось бы спросить, прежде чем изображать ненужную бурную деятельность.

Уязвлённую мужскую гордость я никогда не воспринимала особенно серьёзно. И всё же удерживаю ответ, вертящийся на языке, и объясняю свои причины. В конце даже немного ему льщу — пусть и с саркастическим оттенком. Но к этому Бухгольцу придётся привыкнуть не меньше, чем мне к облаку его парфюма.

Сейчас важнее судебный медик, который просматривает снимки на камере. Я направляюсь к нему — может, позволит заглянуть через плечо.

На этот раз Бухгольц за мной не идёт. Вероятно, переваривает то, что первый раунд остался за мной.

Подходящий момент предложить мир. Я ещё раз оборачиваюсь.

— Кстати… Я рада нашему сотрудничеству.

И в этот момент даже не лгу.

Но вскоре уже жалею о сказанном: когда тело увозят и все собираются возвращаться в управление, Арендт пользуется моими словами как поводом не брать меня обратно в свою машину. Вместо этого подзывает приветливого коротышку с редкими волосами.

Мне она лишь коротко кивает.

— Поезжайте с Бухгольцем.

Мы молча идём к парковке. Теперь, когда он снял комбинезон, я могу рассмотреть Даниэля Бухгольца во всём его дизайнерском великолепии. Приходится приложить все силы, чтобы не отпустить неуместную реплику. Например: сперва жертва убийства, теперь жертва моды.

Нет. Для первого дня ему уже достаточно Нины Саломон.

В конце концов, у нас ещё будет время.