По дороге в Штеллинген мы молча смотрим вперёд. Мои мысли кружат вокруг последних тридцати минут. Можно впасть в отчаяние: всякий раз, когда кажется, что я хотя бы приблизительно понял Нину, возникает ситуация, уничтожающая все выводы.

Какие бы отношения ни связывали её с Томом, это личное дело. И меня не касается, насколько много — вернее, насколько мало — она хотела знать о своём… любовнике. Проблема лишь в том, что я невольно делаю из этого выводы о характере. А это бессмысленно. Она недавно приехала в Гамбург, никого здесь не знала, вероятно, ещё переваривала события, из-за которых попросила перевод… Ей требовалось плечо. У плеча не обязательно должны были быть имя и адрес, достаточно присутствия. Возможно, она намеренно не хотела знать о Томе больше, сохраняя дистанцию. Потому что с самого начала не собиралась…

— Тебе придётся взять разговор на себя, — прерывает Нина.

— Какой разговор?

— Поговори с Томом и объясни, что он в большой опасности. Меня, вероятно, слушать не станет.

— Конечно. В любом случае.

— Что значит «в любом случае»?

— Возможно, твой Том действительно тот, кого описали, но…

— Это он, проклятье, — резко бросает она.

— Вот как? — огрызаюсь я. — Тогда ты действительно та подруга, которую он преследует? Удивительно, потому что пока я не видел тебя в этой роли. В чём состояло преследование? Что конкретно он делал?

Я не даю ответить, потому что она, вероятно, скажет: не моё дело.

— Но даже если так, откуда кто-нибудь мог знать? Кто-то ведь должен был знать, если только Том, по твоему примеру, сам себя не выдвинул.

Она долго молчит.

— Думаю, Тома никто не предлагал. Траян знает, что я Лейла и сама себя выдвинула. Не знаю, как догадался. Он, вероятно, наблюдал и видел, что Том сидел перед моей дверью, когда я… — Она ненадолго замолкает, выглядит неуверенно. — Когда вечером вернулась домой.

— Том сидел перед дверью? Значит, не знал, когда ты закончишь работу?

— Да… нет.

Всё страннее.

— Но если это уже преследование… Нина, в Гамбурге множество художников, и наверняка у кого-то из них проблемы в отношениях и поступки, которые можно истолковать как преследование.

— Это он, — по-детски упрямо твердит она. — Я знаю.

Мы приезжаем по адресу и даже находим место прямо перед домом. Томас Тильзен живёт на втором этаже. После первого звонка тишина. Нина прижимает кнопку не меньше пяти секунд.

— Открой, — умоляюще произносит она, что, разумеется, ничего не меняет.

— Вы к кому? — Мы одновременно оборачиваемся.

К нам идёт женщина лет семидесяти.

— К господину Тильзену, — отвечаю я. — Вы живёте здесь?

Морщины на её лбу углубляются.

— Да. Что вам от него нужно?

Я достаю удостоверение.

— Бухгольц, земельная уголовная полиция. Откройте, пожалуйста, дверь.

— Уголовная полиция? Что случилось? Он что-то сделал? Не могу представить, он такой милый. Рисует, знаете. Настоящий художник.

— Откройте уже проклятую дверь. Пожалуйста, — вмешивается Нина.

Я бросаю неодобрительный взгляд, но тон достигает результата. Женщина с обиженным лицом ищет в сумке ключи.

— Уже открываю. Не обязательно быть такой грубой. Можно ведь беспокоиться о соседях.

— Есть здесь смотритель? — спрашиваю, когда дверь наконец открывается.

— Нет необходимости. Владельцы живут на первом этаже.

— Проверь, кто-нибудь дома, — говорю Нине. — Нам нужен ключ. Я ещё раз попробую наверху.

Поднимаюсь через ступеньку и через двадцать секунд стою перед квартирой. Никто не реагирует ни на звонок, ни на стук кулаком и крики имени Тильзена.

Снизу доносятся голоса: у Нины, похоже, успех. Я звоню Арендт, кратко сообщаю ситуацию и предупреждаю, что мы входим.

Как только отключаюсь, телефон звонит. Отвечаю, не посмотрев на номер. Руководитель сервиса Jaguar сообщает: машина готова, можно забрать. После закрытия её оставят снаружи, ключ положат в известное место.

Владелица дома немного моложе соседки, которая открыла вход. Ухоженная, кожа сравнительно гладкая — либо прекрасные гены, либо большие расходы на косметологов.

— Что происходит? — спрашивает она, приближаясь с ключом вслед за Ниной.

— Возможно, господин Тильзен в опасности. Когда вы видели его в последний раз?

Она останавливается, напряжённо вспоминает.

— Подождите…

— Просто откройте, — торопит Нина.

— Наверное, позавчера. — Щелчок, дверь открыта. — Мы случайно встречаемся на лестнице. И когда…

— Спасибо, можете идти вниз. — Я киваю и жду, пока она неохотно проходит мимо.

Затем киваю Нине, достаю оружие и осторожно вхожу. Через минуту ясно: внутри никого.

Тильзен занимает две комнаты, маленькую кухню и ещё меньшую ванную. Гостиная узнаётся только по телевизору и двухместному дивану; всё заставлено готовыми и незаконченными, в основном абстрактными картинами, пустыми рамами и чистыми холстами. Полупустые тюбики лежат на шкафчиках и полках рядом с испачканными краской палитрами, тряпками и карандашами. В спальне почти то же, только вместо дивана французская кровать.

— Настоящее ателье. — Я смотрю на картины, не слишком привлекательные для моего вкуса. — Он этим зарабатывает?

— Очевидно. Чем-то же платит за квартиру. Теперь понимаю, почему мы всегда встречались у меня. Попробую снова дозвониться.

Он не отвечает. После моей безуспешной попытки я звоню в управление и объявляю розыск Тома Тильзена.

— На всякий случай, — объясняю Нине. — Я по-прежнему не уверен, что в списке именно он.

— Нет? Тогда где он? Почему не отвечает?

— Может, просто притворяется мёртвым? Хочет покоя от тебя и твоих предупреждений. По крайней мере первую часть я могу понять.

Сразу жалею и спешу добавить:

— Прости. Но…

— Ничего, ты прав. Всё равно думаю, что Траян его забрал.

Я не комментирую, не в последнюю очередь потому, что сам начинаю верить. Мы осматриваем квартиру, но не находим ничего полезного. Телефон снова звонит. Фогельбуш.

— Оператор сообщил: сегодня утром телефон Тильзена подключался к Wi-Fi интернет-кафе. Оно должно быть недалеко от квартиры.

Он диктует адрес, я повторяю и записываю. Затем сообщаю Нине и спрашиваю, нет ли у неё фотографии Тома. Нелепый вопрос: она не знала даже фамилии.

— Подожди, в спальне был альбом. — Она исчезает и возвращается с фотографией. — Не совсем свежая, но узнать можно.

Я лишь мельком вижу темноволосого мужчину у старого здания.

— Тогда идём.

Владельца кафе зовут Мануэль. Обе руки до запястий покрыты татуировками, в брови кольцо.

— Да, знаю, он часто бывает, — говорит, посмотрев фото.

— Один?

Мануэль кивает.

— Обычно да. Но сегодня утром с ним был этот легионер.

Мы с Ниной переглядываемся; её тело напрягается.

— Легионер? — спрашиваем почти одновременно.

Мануэль ухмыляется.

— Да, у него татуировка. Такое я сразу замечаю. — Он показывает внутреннюю сторону предплечья. — Здесь. Семипламенная граната.

— Граната! — Нина резко поворачивается ко мне. — Это не может быть совпадением, Даниэль.

Вряд ли. Но мне сразу видятся связи не только со смертью Сандры Ульбрехт.

— Не просто граната. Семипламенная — эмблема Иностранного легиона. Это многое объясняет. Я часто спрашивал себя, как один мужчина…

Я замолкаю, заметив любопытство Мануэля.

— Вы сможете описать его для фоторобота?

Мануэль снова улыбается.

— Наверное, даже дам фотографию. — Он показывает на несколько мест под потолком.

Видеонаблюдение, хотя камеры не видны.

— Тогда скорее, — говорит Нина, кладя ладонь ему на плечо.

Меньше чем за десять минут Мануэль находит нужное место записи.

— Вот он.

Мужчине, сидящему рядом с Томом за маленьким столиком без компьютера, около сорока. Короткие светлые волосы, и с фотороботом сходство действительно есть. Я не могу оторваться. Неужели сейчас впервые вижу лицо Траяна?

Мы находим кадр, где черты различимы, делаем снимок и печатаем на цветном лазерном принтере.

— Наконец двигаемся вперёд, — говорю, выходя с листом.

Нина вздыхает.

— Надеюсь только, Тому это ещё поможет.

Звонок избавляет меня от ответа. Марк.

— Даниэль, ты не поверишь! — Он почти кричит, затем смеётся. — Наши американские друзья… их специалист сумел.

— Что сумел? — поспешно спрашиваю я, почти боясь поверить в догадку.

— Форум. Morituri. Они снесли проклятый сайт с Сети.