Соколовский бережно убрал сундучок в сейф, соображая, где находится ближайшее место, которое можно без особых сожалений стереть с лица земли:

– Сундучок-то изначально принадлежал такой карге, которая мало бы не вложила… Да и чую я, что закрыто накрепко, а проклятье наложено сильное. Здесь даже рисковать не стану, ибо чревато!

Филипп Иванович примерно представлял, что находится в сундучке, и довольно улыбался – если он не ошибся, то любой полёт будет гораздо быстрее и легче, а он был почти уверен, что не ошибается.

Он ещё продолжал довольно улыбаться, когда в комнату постучали.

– Входи! – разрешил он Крамешу – именно Бескрайнов так стучал – четыре размеренных стука, едва заметный перерыв и ещё один.

Соколовский даже не сразу поднял голову и, лишь когда услышал шаги ещё кого-то, сообразил, что Крамеш не один. Впрочем, запах он тоже уловил, так что уже знал, кого увидит.

– Крылана, Владимир… Что-то случилось?

– Да, – Бескрайнов выглядел странно, словно совсем недавно избежал какой-то беды. – Случилось, и вы должны об этом знать!

– Садитесь и рассказывайте! – кивнул Соколовский.

По мере изложения последних событий его лицо медленно менялось, и когда Крылана закончила за Бескрайнова, поведав, что Иван сейчас у себя в комнате в полной уверенности, что просто рассказал Крамешу про их поездку, на Филиппа уже было страшновато смотреть…

– Так… так, значит… – процедил он. – Крамеш, ты… я потом тебе скажу, какой ты молодец! Крыланочка, вы – просто умница! А теперь… вы не могли бы оставить меня одного?

Так как хозяин кабинета выглядел исключительно опасным, ни Крамеш, ни Крылана и не подумали возражать или что-то у него спрашивать – как-то не хочется любопытствовать и задерживаться, когда совсем рядом недвусмысленно начинает закручиваться воронка смерча или чего-то в этом роде…

– Да, конечно! Я к Тане схожу, – торопливо поднялась Крылана.

– И я – тоже! – подскочил к двери Крамеш.

– Ей ни слова не говорите! – предупредил Соколовский.

– Само собой! – чуть ли не хором отозвались они, торопливо закрывая дверь.

Уже когда вход в Танину кухню был совсем близко, Крамеш тихонько сказал:

– Не знаю, что он сделает с Генчиком, но я бы категорически не хотел, чтобы он на меня так злился…

– Однозначно! – уверенно согласилась Крылана, которая вообще мало чего опасалась, но вот сейчас зябко поёживалась от ощущения ледяного взгляда за спиной, пусть даже направленного вовсе не в её сторону.

Стоило только двери закрыться, как Сокол вскочил из-за стола и в ярости отшвырнул в сторону кресло.

– Гад ползучий! – Соколовского потряхивало, лицо потемнело. – Сгубить хотел! Стольких сгубить! Просто ради удобства своего…

Он видел это уже не раз и не два – переломанные судьбы людей, которые и так живут недолго, а тут ещё обрекаются на жизнь с кровоточащим от предательства сердцем, с подбитыми крыльями, изнемогая от незаслуженной боли. Видел, но далеко не всегда мог помочь...

– И всё это из-за какого-то мерзавца, попросту топчущего чужие жизни? Крамеш в запале Ивана попросту мог уничтожить… его сознание потом никто бы не восстановил! Я, конечно, убил бы Крамеша, а Татьяна? Сведённый с ума Иван и погубленный ворон… Да она никогда не смогла бы это забыть или как-то благополучно пережить! Она не смогла бы больше здесь быть, доверять кому-то из нас. И всё для того, чтобы под филейной частью белобрысого принца было тепло, уютно и спокойно?

Осознание того, что всё это происходило под его крылом, угрожало тем, кого он принял под свою защиту, полыхнуло в сознании Соколовского яркой вспышкой, и только через миг он понял, что вспыхнуло вовсе не перед его внутренним взглядом, а вполне натурально – над его ладонью взвился длинный язык синеватого пламени, который так и просил приказа!

Только прикажи, и тебе будет можно так много! Только скажи, и мерзавец, который посмел натворить такое, будет корчиться, проклиная и себя, и даже сам миг, когда он только подумал о подобных деяниях. Ну же, командуй!

Сокол не отрываясь смотрел на огонь, отблески плясали в его зрачках, а на лице проступали тени.

– Так справедливо? Да! Этот проклятый гад заслужил! Я принял его, дал ему убежище и кров, дал работу и деньги, дал защиту! А он отплатил мне чем? Тем, что хотел разрушить всё, чего я добился? Тем, что хотел уничтожить тех, кого я принял под руку? Это будет только справедливо! – Соколовский шагнул вперёд, краем глаза заметив слева знакомый блеск.

Машинальный взгляд вбок был так привычен – он же актёр всё-таки! Что поделать, если отслеживание своего отражения, а точнее, его качественной составляющей, давно стало второй натурой Сокола…

А зеркалу что? Оно послушно отразило лицо, в котором сейчас мало кто узнал бы знаменитого актёра, кинозвезду – перекошенное от ярости, потемневшее, с диким взглядом и мертвенно-синеватыми отблесками от пламени, которое так и горело над ладонью.

Соколовский как в стену врезался – развернулся к зеркалу, тяжело задышал, потом перевёл взгляд на пламя, а потом, через несколько мгновений, показавшихся ему такими долгими, закрыл глаза и с усилием сжал руку в кулак. Пламя сопротивлялось, пыталось прорваться сквозь стиснутые пальцы, обжигало запястье, опалив манжету белоснежной рубашки.

– Нет! – прорычал Сокол, подавляя родовой дар. – Я выбираю другой путь! Я всегда выбираю другой путь!

Самая трудная борьба всегда с самим собой, уж что-что, а это Филипп знал преотлично, даром что ли регулярно вёл спарринги с собственными способностями, раз за разом выигрывая у них себя и точно зная, что это не последний бой!

Когда он открыл глаза, то в зеркале отражалось его нормальное лицо, правда, какое-то слегка уставшее, словно он снимался трое суток без сна и с минимумом грима.

– Надоело! – вздохнул он, покосившись на стиснутую кисть руки в обрамлении обгоревшего рукава. – И рубаху испортил, хорошая рубаха была… И всё из-за этого паразита! Эк он меня из колеи-то выбил… Хм, а над этим надо поработать! Что ещё за ерунда, самовозгорания устраивать из-за какой-то хмыри подножной?

Филипп поднял упавшее на бок кресло, уселся в него, а потом усмехнулся:

– И зачем же мне родовую пакость к себе подпускать, если можно и иначе Генчика порадовать? – весёлый прищур был, скорее, бравадой после нежданной схватки с родовыми способностями, вымотавшей приличное количество сил, этаким залихватским приветом самому себе.

– Н-да… семя тли во мне есть, – уже серьёзно пробормотал Сокол. – Да, собственно, оно во всех есть, но в нашем роду побольше, чего уж там. Ну есть и есть, что ж я могу сделать, если такая кровь? Разве что не давать ему всходить даже ради справедливости – дороговато она мне и окружающим обойдётся.

Он брезгливо покосился на рукав, который пачкал обгоревшим краем чистую столешницу, раздражённо оторвал его и выкинул в корзину, а потом улыбнулся настолько нехорошей улыбкой, что Генчик, увидев её, нырнул бы на дно ванной и пузыри пускал от ужаса.

***

Через полчаса Соколовский, уже в новой чистой рубашке, заглянул в Танину кухню, отыскал взглядом Крамеша и велел:

– Володя, за мной! Ты мне нужен! Шушаночка, – лучезарная улыбка в сторону норуши, которая грызла печенье, была, как всегда, образцово-обаятельной, – вы тоже не могли бы ко мне заглянуть?

Шушана, которая как раз полчаса назад наблюдала за происходящим в кабинете Соколовского, а потом минут пятнадцать пыталась пригладить на спине вставшую дыбом шёрстку, деловито кивнула и шмыгнула в междустенье.

Разумеется, она прибыла первой и уже ждала хозяина кабинета в центре ковра.

– Шушана, – Соколовский не любил тратить время понапрасну. – Вы не могли бы заблокировать номер Геннадия так, чтобы никто не мог ни войти туда, ни выйти оттуда. Это касается и норушат – с ним сейчас никому нельзя общаться!

– Разумеется, – с достоинством отозвалась норушь, притопнув правой лапкой. – Сделано, – с достоинством отозвалась она.

– Вы – чистое бриллиантовое золото со смарагдами! – от души похвалил её Сокол. – Всё до моего личного распоряжения у нас такого номера нет!

– Поняла, – норушь усмехнулась в усы, решив, что раз такого номера нет, его и не будет…

– Так, Крамеш, ты сейчас полетишь со мной! Ну-ка, вот это прими и спрячь получше! – два пузырька встали на стол рядом с Бескрайновым. – Знаешь, что это?

Крамеш уставился на пузырьки.

– Это… это они?

– Да, та самая вода! Это – мёртвая, это – живая. Мы с тобой сейчас отправимся открывать сундучок, который мне привезли, – Филиппу даже имя лягуха произносить было неприятно. – Так что на всякий случай берёшь их с собой!

У Крамеша на лице возникло такое странное выражение, что Соколовский прервался и несколько раздражённо уточнил:

– Что с тобой такое?

– Мне? Почему вы мне такое доверяете? – от волнения у Крамеша даже голос сел.

– Потому что ты сегодня выиграл у самого себя, – усмехнулся Сокол, вовремя опустив слово «тоже». – Если у тебя хватило ума и самообладания не сломать голову Ивану, то, я думаю, всего этого и для них хватит, – он кивнул на пузырьки.

– Спасибо! – неожиданно выдохнул Крамеш, понимая, что он переведён на новый уровень доверия. – Я не подведу! Клянусь!

– Вот и славно, – кивнул Соколовский, прихватывая из сейфа сундучок и устремляясь к двери.

Крамеш не очень-то понимал, куда именно они едут, сказано ему было выбраться из Москвы по такому-то шоссе, он это и сделал. Вопросов Бескрайнов не задавал, и, хотя ему отчаянно хотелось спросить, что будет с Генчиком, он понимал, что сейчас про это лучше молчать – целее будешь!

– Сейчас справа будет поворот, нам надо туда, – скомандовал Соколовский, когда они уже были в глубоком Подмосковье.

Ещё через какое-то время Соколовский велел остановить машину, припарковав её поглубже в придорожных зарослях.

– Дальше лётом! – скомандовал Филипп, стартуя с земли и прихватив когтистой лапой сундучок.

– Странно, – думал Крамеш, – почему нельзя было подъехать на машине… Куда мы там ехали…

Через некоторое время он понял, почему – старые военные полигоны не предполагали посещения без приглашения.

Сокол приземлился около заброшенного здания, одиноко стоящего в центре перепаханного полигона.

– Так… идеально – никого вокруг, никаких камер, никому не навредим, – он осмотрел горизонт, а потом повернулся к Крамешу. – Ты летишь вооон туда, видишь, рощица?

– Вижу. А вы?

– А я или прилечу сам… Ну или не прилечу. Тогда твоя работа – меня найти и реанимировать. Я буду тут… наверное. Понял? Клюв закрыл и лети! – скомандовал Соколовский, кивнув в сторону рощицы. – Крамеш, это приказ!

Ослушаться прямого приказа Бескрайнов никак не мог, пришлось взлетать и мерно взмахивать крыльями в указанном направлении, про себя костеря на врани́не Соколовского:

– Он что? Жить ррасхотел? Видимо, там что-то такое… ух какое! – и тут до него дошло, что кто-то другой поручил бы опасную работу слуге, рабу – то есть ему!

– Судя по всему, от меня бы там точно ничего не осталось, вот он и полетел сам, – с опозданием дошло до Крамеша, который начал волноваться как-то уж совсем неприлично сильно.

Какое-то время ничего не происходило, а потом внезапно земля вздрогнула, да так, что Крамеша снесло в какие-то кусты, сверху посыпались какие-то обломки, которые отдалённо напоминали о крыше заброшки.

Крамеш стряхнул с себя напа́давший сверху мусор, выпутался из кустов, принял истинный вид и торопливо полетел к… Нет, заброшенного строения там уже не было. Вот котлован – был.

– А Сокол? Где Сокол? – Бескрайнов запаниковал, закружился в воздухе, беспорядочно хлопая крыльями, и тут увидел, как в куче обломков на краю котлована в сторону отлетает кусок стены и из-под него выбирается Соколовский, раздражённо вытряхивая из волос какой-то мелкий мусор.

Крамеш испытал такое облегчение, что едва-едва смог прилично приземлиться.

– Вы целы? – кинулся он к Филиппу.

– Да цел я, цел… я что-то на большее рассчитывал, – он пожал плечами.

– На большее? – почти беззвучно выдохнул Бескрайнов, обведя взглядом разрушения. – Действительно… что там… мелочишка какая-то.

– Я всё слышу! – не оборачиваясь крикнул Соколовский. – Чего ты там в землю врос? Сюда иди!

Он склонился над бетонной плитой, в центре которой установил сундучок. Теперь у него была откинута крышка, а внутри лежала какая-то…

– Тряпка? – удивился Крамеш. – То, что вы искали, исчезло?

– Да что б ты понимал, дурень! – хмыкнул Сокол. – Это платок, а не тряпка. Платок, которым ветер подчиняют! Так махнёшь платком туда, куда тебе надо, крылья расправишь, и тебя ветер понесёт! Немудрено, что карга так сундучок защитила!

– Да уж… – Крамеш безусловно предпочитал просто лететь, а не вот эти вот хитрости. – Защита была эффектной!

– И это как раз является причиной, по которой паразит-лягух останется в гостинице! – сказал Соколовский, доставая платок из сундука. – Представляешь, что было, если бы кто-то нашёл этот сундучок и его открыл?

– Боюсь, много кого не было! – серьёзно отозвался Бескрайнов.

– И болота того не было бы, – согласился Соколовский. – А того паразита как тянет к этим предметам, видимо, потому что на нём родовое проклятие, да не простое, а ломанное.

– А его родичи так могут?

– Нет, я специально проверял – они абсолютно спокойно проплывают мимо таких штук, а Германа прямо тянет к ним.

– И что? Вы его не накажете? – сердито сверкнул глазами Крамеш.

– С чего ты это взял? У меня всё по плану: первый пункт – достать платок, а второй – вернуться и пообщаться с оборзевшим в край Геннадием! – хмыкнул Сокол. – Ладно, давай обратно пузырьки, раз уж они не потребовались, и лети к машине, а я – напрямую в гостиницу.

Филипп махнул платком, упал на землю, подскочил уже соколом, вокруг завился пролетавший мимо ветер, услужливо подхватил хищную птицу и понёс так стремительно, что даже у Крамеша, привычного к скорости Соколовского, рот открылся от изумления.

***

Геннадий наплавался в тёплой воде, наотдыхался, а потом направился в комнату и… замер на пороге, банально не узнавая, куда он попал.

– Что? Что это? – забормотал он, озираясь по сторонам – уходил из комфортабельного современного номера, обставленного со всевозможным удобством, вернулся, а тут…

– Потемневшие облупленные до кирпичей стены, серый потолок, тёмный пол. И где моя мебель? А огромный телевизор? А мои вещи? Где? Где они?

В комнате был только грубо сколоченный табурет, на который Генчик и садиться-то побрезговал бы!

– Что происходит? – ахнул он, невольно делая шаг назад и врезаясь в сплошную стену. – Тут же была дверь! Моя ванная! Где всё?

– Где-где… а нету, – беззвучно усмехнулась Шушана. – Номер-то тю-тю… И ванная с ним того… утутюхала. Я уж не знаю, что там с тобой Сокол сделает, но пока его тут нет – я за него!

Геннадий ощупывал стену, пытаясь найти пропавшую дверь, и тут услышал странный звук за спиной – словно совсем рядом негромко стукнуло что-то деревянное.

Он резко обернулся и уставился на табурет, оказавшийся неожиданно близко от него, брезгливо сморщился – табурет каким-то образом напомнил ему грубую мебель в замке Гертруды, а потом пнул дурацкую штуку ногой.

В следующий миг он уже летел к стене, от души подбитый под колени оскорблённым табуретом…

– И… раз – лягух, два – не лягух, три – лягух, четыре – не лягух, – посмеивалась Шушана. – А вот не попадайся разъярённой норуши в лапы, скот такой! Я ж тебя так просто теперь не выпущу! А что? Номера нет, с ним никто не общается – табурет у меня хоть и исполнительный, но молчаливый отчего-то… Короче, у нас тут всё отлично – практически для всех полная идиллия!