Когда Флер обмякла на ковре, потеряв сознание, то я дернулся к ней всем телом и не сразу понял, почему привычные кожистые складки отлетают от меня во все стороны. Пятая и шестая руки отпали… почему? Что происходит?

Грей даже не ругался – он очень емко и невероятно матерно выражал свое изумление, пытаясь подняться. Я попробовал подхватить Флер, запоздало подумав, что руки еще слабые после виверного удара: взрывное заклинание в сочетании с целым набором боевых зелий – я ее не удержу и…

И только подхватив ее и падая уже вместе с ней, я понял, что у меня две человеческие руки.

Две руки. Две.

Голем, который прибежал в столовую с Флер, поспешил на помощь, другие големы бежали к нам, а я только хлопал глазами – Господи, помилуй меня, человеческими глазами на человеческом лице и видел свой нос.

У меня теперь нос был, а не две прорези в морде.

– Вабара… – прохрипел я. Глотка и язык отвыкли от человеческой речи, во рту было сухо, и пол уходил из-под ног, но я должен был устоять. Устоять на своих человеческих ногах – тех, которые мне вернуло самопожертвование гордой любящей девушки.

Флер любила меня той истинной любовью, о которой мы оба и понятия не имели.

– В лабора… – повторил я и заковылял вместе с големами к выходу из столовой. Ковер, такой шершавый под босыми ступнями, доски пола, теплые и гладкие – я впитывал все забытые ощущения, как губка, и не мог поверить.

В лабораторию големы почти внесли меня – да, я обязательно научусь ходить, но потом, потом. Сперва надо было вытянуть Флер. Големы разместили ее прямо на рабочем столе, и я слепо дернул за один из рычагов анализирующей установки.

Как жаль, что Алекса здесь нет. Ну ничего, его мы тоже восстановим.

Флер еще дышала – ее глаза закатились, руки быстро-быстро тряслись, ноги стучали по рабочему столу. Да как она так, ну почему… Нет! Это она должна была жить, а не я, ну как же она взяла и отдала все, что у нее было, ради чудовища?

Анализирующая установка подъехала и загудела, начав работу. Флер по-прежнему дрожала всем телом, но я уже знал, что делать.

Бессмертная тень – раз! Трех капель под язык достаточно, чтобы стабилизировать. Две крупинки пранеавера – хватит, чтобы закрепить организм в нынешнем состоянии и погрузить в подобие легкого сна. Я работал, отмеряя ингредиенты трясущимися руками и не веря, что снова вижу свои руки.

Когда-то во снах я видел себя человеком – тем ужаснее было пробуждение. Но сейчас был не сон.

Установка бойко загудела, и я увидел, как в воздухе над Флер порхают молочные туманные пряди. Она срезала не все! Остались еще кусочки и частички, на которые потом можно нарастить основной энергетический каркас!

Это, правда, займет несколько месяцев, но ничего, справимся.

Я качнулся – вязкая слабость жила в возвращенном теле, но я все-таки сумел удержаться на ногах. Один из големов накинул мне на плечи белый халат, и только тогда я понял, что стою у стола нагишом, таким, как когда-то явился в мир.

Наверно, у меня сегодня второй день рождения?

Только бы Флер выжила. Я не мог, я не имел права потерять ее после всего, что с нами случилось.

– Рабоа… – просипел я, сглотнул вязкую горькую слюну и произнес уже четче: – Работаем. Пятнадцатый шкаф, третья полка, банка с жив-каплями!

Один из големов бросился исполнять приказ. Я стоял, глядя на Флер, пот струился по телу, а в ушах стоял звон тысячи нарциссовых колокольчиков. Флер открыла глаза, и я, едва не задохнувшись от нахлынувшей волны облегчения, произнес:

– Не двигайся. Тебе надо лежать.

Жив-капли очень густые: подхватишь одну кончиком скальпеля, потянешь и получишь синеватую липкую нить. Голем открыл крышку и протянул мне банку; я взял скальпель и, надеясь, что не покалечу ни себя, ни Флер трясущимися пальцами, принялся вытягивать нити.

– Артур, – едва слышно позвала Флер, глядя на меня. – Ты… вернулся.

Нити ложились через тело Флер и таяли – я набрасывал основной каркас ее нового энергетического поля, мир уходил из-под ног, и теперь я точно знал, что в нем есть вещи, намного сильнее абсолютного зла.

– Я хотела… испечь тебе пирог, – прошелестела Флер. – С тыквой.

– Обязательно испечешь, – ответил я, хоть ненавидел тыкву всей душой, но из рук Флер съел бы и торт, замешанный на чеврнской кислоте. – Дыши глубже и не шевелись.

Дрожь унялась. Флер лежала на столе, глядя, как я пробрасываю новые и новые нити. Когда основной каркас был готов, я нечаянно столкнул на пол опустевшую банку и произнес:

– Все. Теперь – спать. Много спать… хорошо питаться. Флер, слышишь?

– Слышу, – откликнулась она и улыбнулась. – Будет исполнено, доктор…

– Флер, я очень тебя люблю, – сказал я и склонившись к ней, прикоснулся губами к девичьим губам – и чувство, которое накрыло меня, когда Флер откликнулась на мой поцелуй, было самым чистым и сильным.

***

Когда зима ярится метелями и морозом, я всегда напоминаю себе: однажды в моем заснеженном саду расцветут нарциссы. Вот они и расцвели: пришла весна, они поднялись на всех клумбах и раскрыли удивительные колокольца в оправе нежных лепестков.

Иногда мне казалось, что я слышу звон.

Мир, обретенный после четырнадцати лет в теле монстра, был удивителен и прекрасен. Я видел его намного ярче, чем раньше, и каждый звук и запах был как аккорд под пальцами великого музыканта. Смотреть на осень, зиму и весну, радоваться им, ловя каждый миг – вот счастье, которое я наконец-то обрел, и Флер соглашалась, что это счастье.

Мы постепенно восстанавливались все вместе: Алекс в мастерской, где его голову соединяли с новым телом, Флер на постельном режиме – я строго запрещал ей все попытки подняться с кровати и выйти куда-то дальше гостиной, ну и сам я в кресле на колесиках: после многих лет в теле сколопендры со смесью червя мне пришлось учиться ходить заново.

И вот пришла весна, и я снова собрал нарциссы в саду и отнес букет в комнату, как сделал в тот день, когда бедная приютская девушка пришла в мой дом.

Дейла была права. Истинная любовь это отдать жизнь за другого, и Флер отдала ее, не задумываясь. Я точно знал, что поступлю так же, и лишь искренне надеялся, что этого никогда не потребуется.

Апрельский день выдался ярким и светлым – в такие дни, мне кажется, мы ближе всего к Богу и раю, и на всем лежит отблеск их света. Всей компанией мы возвращались из суда – были основными свидетелями по делу лордов Чарльза и Джулиана Эшфорд.

Конечно, они пытались все свалить на мертвую Дейлу. Конечно, говорили, что не имеют никакого отношения к покушению на нас. Разумеется, у лорда Чарльза были влиятельные друзья, которые всячески затягивали дело. Но ситуация оказалась слишком резонансной, ее нельзя было замести под ковер, и в начале мая планировались финальные слушания и приговор.

Никто не сомневался: мягким он не будет. Джулиана уже держали в клинике для душевнобольных, и было ясно, что он не выйдет оттуда. Все фабрики лорда Эшфорда закрыты, и его величество лично распорядился о помощи и устройстве тех женщин, которые стали жертвами Сонной Лозы.

Самому лорду Эшфорду светило не менее двадцати лет за решеткой, в том числе и за того наемного убийцу, которого он подослал ко мне, и весь свет столицы удивлялся: как же так, мы же все верили, что он филантроп и благотворитель…

– Как тендер-то? – поинтересовался Грей, когда мы вышли из экипажа и побрели по дорожке к дому. Я лишь рукой махнул.

– Я же до зимы не мог работать нормально, пальцы не слушались. Пришлось отказаться.

Флер улыбалась, держа меня за руку, и я все бы отдал, лишь бы снова и снова видеть эту улыбку – теплую, чистую.

– Ну мало ли, – пожал плечами Грей. – Я думал, может, вернули.

– Нет, – ответил я. – Передали Мортимеру, одному из новых.

– Никогда о таком не слышал, – сказал Грей. – Ну что, пусть справляется!

Сам он так и не стал помконстебля. После ранения Грей слишком долго восстанавливался, на новую должность заступить не смог, и в итоге так и остался старшим инспектором. Все почище, чем раньше, говаривал он, да и поспокойнее в каком-то смысле.

– Лучше бы меня вернули в лабораторию, – недовольно сказала Флер, и рука ее мягко легла на округлившийся живот. – Я не собираюсь работать с зельями, но пузырьки-то паковать могу!

Да, я категорически запретил Флер даже приближаться к лаборатории. Даже заглянуть и на пороге постоять. Наши занятия зельеварением продолжались, хоть и были теперь только теоретическими – однажды Флер пошутила, что первой игрушкой нашего ребенка будет мерная ложка.

– Ты знаешь, что? – произнес Грей, опередив меня. – Ты давай-ка не вытыкивайся, героиня. Доктор знает, как надо, вот и слушай доктора.

Флер рассмеялась и быстрым легким шагом пошла по дорожке вперед – ветер играл в ее волосах, и вся она была невесомой, словно фея. Грей поправил фуражку и сказал:

– Нет, ты знаешь мою манеру, и я, конечно, не набиваюсь и не напрашиваюсь, но так-то было б неплохо, если бы вы первенца, пацана, назвали моим именем.

Я улыбнулся. Год назад никто из нас и не думал, как изменится. Я больше не был чудовищем, Флер грешницей, а Грей – тем, кто отмахивался от жертв.

Для этого нам пришлось понять и пережить очень много. Слишком много.

– Ничего не имею против, Эдвард, – ответил я. – Но это будет девочка, я знаю точно.