Больше я смотреть не смогла.

Зажав ладонью рот, чтобы не вскрикнуть, чтобы не выдать своего присутствия этим ужасным, животным звуком боли, я бесшумно попятилась назад. Тени коридора поглотили меня.

Уже в темноте я повернулась. И почти побежала по темному коридору, не разбирая дороги, спотыкаясь о собственные ноги, цепляясь халатом за углы стен.

Только бы добраться до своей комнаты. Только бы закрыть дверь. Только бы... не рассыпаться прямо здесь, на этом холодном паркете, превратившись в прах вместе с последней надеждой на то, что я кому-то нужна.

Я не помнила, как добралась до своей комнаты.

Коридоры расплывались перед глазами, превращаясь в длинный, дышащий туннель. Портреты предков Арунделов на стенах казались размытыми пятнами, их нарисованные глаза сливались в одну равнодушную, осуждающую массу. Я хваталась за холодную штукатурку, чтобы не упасть, оставляя на обоях влажные следы от потных ладоней. Один раз плечо глухо стукнулось о косяк, но тело отказывалось чувствовать боль.

Боль была где-то очень далеко. А здесь, внутри грудной клетки, только гулко отдавались чужие слова.

«Я приготовил кольцо. Кольцо с сапфиром и жемчугом».

Я замерла посреди спальни, судорожно вцепившись в спинку стула.

Нет.

Не может быть.

Я просто устала. Я ослышалась. Дому семьсот лет, эхо в коридорах играет злые шутки, искажая голоса. Наверное, он сказал что-то еще. Что-то, что все объяснит. Что он злился на нее. Что это было давно. Что он передумал.

Я прислонилась спиной к тяжелой дубовой двери и медленно сползла по ней вниз, пока колени не ударились о мягкий ворс ковра. Только сейчас я поняла, что все это время не дышала.

Воздух ворвался в легкие рывком, пахнущим пылью и моим собственным, кислым от страха потом.

— Нет... — звук получился сухим, чужим, болезненно сдавленным. — Нет...

Перед глазами встали солнечные блики. Запах сена и теплой кожи Счастливицы. Его ладонь на моей талии. Горячая, тяжелая, надежная.

Я не отрывала глаз.

Я судорожно провела ладонями по лицу, размазывая горячие, обжигающие дорожки слез.

Он смотрел. Он кормил меня с ложки, когда кожа на руках вздулась от ядовитого плюща. Он держал меня, когда я падала с седла. Он приходил вечером, чтобы поцеловать мою руку, и его губы были прохладными и сухими.

Внутри что-то тихо, методично перебирало факты, словно купец, проверяющий фальшивые векселя.

Он просто хороший человек.

Вежливый. Благородный. Терпеливый.

Но не любящий.

Холод поднимался от пола, проникая сквозь тонкий шелк ночного халата, который я набросила поверх платья. Но мысленно я все еще была в голубом. В том самом, с серебряной вышивкой.

Я медленно подняла руку к волосам. Пальцы нащупали гладкую, прохладную жемчужную шпильку.

Вытащила. Бросила на туалетный столик. Сухой, костяной стук.

Вторую. Третью.

Белые бусины покатились по полированному дереву, тихо звякая друг о друга. Звук был отчетливым, издевательским.

«Вам удивительно идет жемчуг».

Я смотрела на свои дрожащие пальцы.

Он не видел меня.

Никогда не видел.

В его кабинете, в конюшне, в спальне — он смотрел сквозь меня. На мои волосы, на мою шею, которую он украшал.

Голубой цвет. Не потому, что он подчеркивал бледность моей кожи. А потому, что Миранда стояла на свадьбе в голубом платье.

Жемчуг. Не потому, что это было модно. А потому, что сестра обожала жемчуг.

Я тихо рассмеялась. Звук сорвался с губ, хриплый и надломленный.

— Какая же я дура...