Нора ловко затянула последнюю пуговицу на моем костюме, ее пальцы, шершавые и теплые, мелькали у моей талии. Она отступила на шаг, вытерла руки о передник и удовлетворенно кивнула.

— Ну вот. Теперь совсем другое дело, ваша светлость.

Я нерешительно подняла глаза к зеркалу.

Темно-зеленое сукно было тяжелым, плотным, оно пахло новой шерстью и портновским мелом. Узкая талия, длинная юбка, разделенная для удобства верховой езды, высокие сапоги из мягкой, еще не разношенной кожи скрипели при каждом движении.

Даже мои короткие, неровно остриженные волосы, которые Нора сегодня тщательно зачесала назад, теперь казались не жалким подобием прически, а скорее смелым, почти мальчишеским вызовом строгому аристократическому крою камзола.

— Если честно... — я провела ладонью по жесткому воротнику, чувствуя, как он упирается в ключицу. — Мне кажется, я похожа на ребенка, которого нарядили в отцовский мундир.

— Не говорите глупостей, — Нора тихо рассмеялась, подбирая с пола обрывок нити. — Вы очень красивая. Строгая. Настоящая герцогиня.

— Боюсь, что эта красота долго не продержится. До первого падения в пыль… Главное, себе шею не сломать, — буркнула я, чувствуя, как предательски холодеют кончики пальцев.

Нора подняла на меня глаза, и в ее взгляде не было привычной жалости или подобострастия. Только спокойная, непоколебимая уверенность.

— Его светлость вас не уронит.

Она сказала это так просто, словно речь шла о законе тяготения. О том, что солнце встает на востоке, а герцог Арундел не допускает, чтобы вещи падали, если он их держит.

Через несколько минут я уже спускалась по широкой мраморной лестнице. Каждый шаг отдавался глухим стуком каблуков о камень.

Во дворе меня ждал герцог.

Он стоял у каменной чаши фонтана, заложив руки за спину. Утреннее солнце цеплялось за темные пряди его волос, за строгую линию плеч. Он говорил что-то управляющему, но стоило мне появиться на нижней ступени, как Олвинд замолчал. Управляющий почтительно поклонился и быстро ретировался.

Герцог повернулся ко мне.

Его взгляд — тяжелый, зеленый, цвета холодной хвои — скользнул по моему лицу, задержался на коротких волосах, затем медленно, почти осязаемо, прошел по плотному зеленому сукну камзола, по сапогам. В этом осмотре не было той светской вежливости, которую я видела раньше. Это был взгляд хозяина, оценивающего, насколько хорошо его собственность вписывается в его мир.

И едва заметно, почти неуловимо, он кивнул.

— Вам идет.

Два слова. Тихие, ровные. Но от них по коже, от ключиц и до самого низа живота, разлилось странное, горячее покалывание. Мне вдруг стало жарко под тяжелым сукном.

— Благодарю, — мой голос прозвучал чуть ниже обычного.

— Что ж... — уголок его губ дрогнул, и эта тень улыбки сделала его лицо менее суровым, но отчего-то более опасным. — Идемте знакомиться с лошадьми.

Конюшни оказались не просто большими. Они были огромными, сводчатыми, построенными из темного камня, который веками впитывал тепло и запахи животных. Стоило нам переступить порог, как тяжелые дубовые двери отсекли шум двора.

Воздух здесь был густым, теплым и живым. Он пах сладковатой пылью сена, терпким овсом и тем особым, мускусным ароматом, который принадлежит только большим животным. Где-то в полумраке глухо стукнуло копыто о деревянную перегородку. Раздалось протяжное, вибрирующее фырканье.

В высоком окне под потолком танцевали пылинки, пойманные косым лучом солнца.

Олвинд шел рядом, и я заметила, как изменилась его осанка. Здесь, среди животных, исчез холодный герцог империи. Его движения стали более плавными, текучими, а голос, когда он заговорил, упал до низкого, почти бархатного регистра.

— Не бойтесь, — тихо произнес он, и его голос отразился от каменных сводов. — Они чувствуют настроение человека гораздо лучше людей. Как только они почувствуют страх, то сразу поймут, что вами легко можно управлять.

— Тогда они сейчас все поймут, что я их боюсь до дрожи в коленях, — честно призналась я, плотнее кутаясь в мысленный панцирь.