Рука отца замерла в воздухе.

Гости притихли. Я тоже замерла, не веря своим ушам. Казалось, время остановилось. Пылинки в луче света из высокого окна застыли в воздухе.

В зале наступила такая тишина, что я услышала, как где-то на пол упала вилка.

Я медленно подняла голову.

Отец так и замер.

Тень от его поднятой руки падала мне на лицо, отсекая свет из узкого коридорного окна. Я втянула голову в плечи, ожидая второго удара, готовясь к тому, что щека разгорится еще сильнее.

Но удара не последовало.

Воздух вокруг нас вдруг изменился. Словно надвигалась какая-то опасность.

Взгляд отца медленно, словно сквозь густой туман, оторвался от меня и поднялся выше.

Надо мной стоял мужчина.

Он был высоким. Настолько, что его широкие плечи закрыли собой весь свет, и я оказалась в его тени. Темный, почти черный роскошный удивительного кроя камзол резко контрастировал с белоснежной, ослепительно белой рубашкой. Темные волосы были чуть растрёпаны, пряди падали на лоб.

Но больше всего поражали глаза.

Ярко-зелёные. Цвета весенней листвы, но мёртвой, тронутой первым морозом. Холодные. Абсолютно спокойные.

Он не обращал внимания на скандал, разгорающийся вокруг меня и моей выходки. Он смотрел на высшее общество, как мой отец смотрит на слуг. С презрением и чувством превосходства.

Сначала его взгляд тяжёлым, физически ощутимым грузом лёг на моего отца. Потом скользнул вниз. На меня.

Он осмотрел мокрое платье, впитавшее в себя запах кислого винограда. Задержался на красной, пылающей полосе, горевшей на моей щеке. И, наконец, перевёл взгляд на руку отца, всё ещё сжатую в тугой, побелевший кулак.

В этом осмотре не было жалости. Была лишь констатация факта.

— Мистер Бельвиль, — произнёс мужчина. Его голос был тихим, но зал притих, словно каждое его слово было бриллиантом. — Я готов прямо сейчас жениться на вашей старшей дочери.

Отец застыл.

Я никогда не видела, чтобы Ричард Бельвиль терял дар речи. Этот человек умел говорить так, что его слова заставляли трещать по швам банковские счета и рушиться чужие жизни.

Он спал и видел, как наша семья, поднявшаяся всего два поколения назад из лавочников, станет частью высшего общества. Но аристократия всё ещё смотрела на нас с презрением древних кровей и титулов, расцветая только тогда, когда отец открывал кошелёк.

Сейчас его челюсть безвольно отвисла. Рот приоткрылся, закрылся, судорожно сглотнул воздух и снова открылся. Ни одного звука.

За моей спиной послышался шёпот. Сначала одиночный, испуганный, а потом подхваченный десятками голосов.

— Герцог...

Ещё один голос, почти благоговейный, срывающийся на шёпот:

— Сам герцог Арундел...

И словно весь зал одновременно вспомнил, как нужно дышать.

Смех, который до этого липким эхом висел в воздухе, оборвался. Шепот стих, раздавившись о каменные своды. Кто-то поспешно, неловко поклонился, задев локтем соседа. Кто-то попятился, освобождая проход, прижимаясь к стенам, словно мы с герцогом излучали опасность.

Я рискнула повернуть голову.

— Ваше... ваше сиятельство... — наконец выдавил отец. Голос его предательски дрогнул, сорвавшись на фальцет.

Он поспешно расправил камзол, дергаясь так, будто под одеждой у него кишели насекомые. Провел ладонью по волосам, приглаживая их, будто надеялся, что это движение сотрет последние десять минут его жизни.

— Вы... не шутите?