— Компрессики! Обязательно! — крикнула мама вдогонку. — Я могу прислать хороший рецепт! Только напиши!

Герцог повёл меня дальше.

У входа ждала карета.

Чёрная. Лакированная. На дверце — герб: дракон, обвивающий башню. Он смотрел на мир из-под железных век с таким спокойным превосходством, словно весь этот день, этот дом, этот скандал — всё было лишь мелкой рябью на поверхности воды, до которой ему нет дела.

Кучер поклонился. Лакей распахнул дверцу, и изнутри пахнуло тёплой кожей, дорогой тканью и чем-то ещё — едва уловимым запахом, который я не сразу смогла назвать. Позже я поняла, что это запах самого герцога — холодный воздух, железо и старинный кабинет.

Герцог первым подал мне руку.

Я оперлась на неё, поднимаясь по ступеньке. Платье цеплялось за край подола, тянуло вниз, будто сам дом Бельвилей не хотел меня отпускать — не из любви, а из упрямства.

Герцог наклонился. Освободил край юбки. Просто. Без слова. Без раздражения.

Потом помог мне сесть.

Я опустилась на мягкое сиденье — и только тогда поняла, насколько устала. Тело казалось чужим. Руки лежали на коленях, как забытые кем-то перчатки. Спина ныла от корсета. Щёки горели — та, что была избита, особенно. Под париком кожа зудела, словно живые волосы пытались пробиться сквозь чужую ткань и вернуться на своё место.

Герцог сел напротив.

Дверца закрылась. Снаружи ещё доносились голоса — последние поздравления, прощальные вздохи, смех, который теперь уже ничто не сдерживало.

Карета тронулась.

Колёса мягко застучали по мостовой. Звук был глухим, ритмичным, почти усыпляющим. «Я хочу побыстрее закончить этот день! Я хочу побыстрее уехать отсюда! Куда угодно. Хоть на край света!» — поймала я себя на мысли.

Я смотрела на герцога и не знала, что сказать.

Спасибо?

За что? За то, что женился? За то, что вывел из этого дома? За то, что теперь я еду неизвестно куда с мужчиной, которого впервые увидела несколько часов назад? И что впереди брачная ночь с незнакомцем?

Я опустила взгляд. Мне нечего было сказать.

Герцог молчал.

Не пытался утешить. Не задавал вопросов. Не требовал благодарности. Просто сидел напротив — спокойный, чужой, в тёмном камзоле, на рукаве которого всё ещё держался один красный лепесток.

Мне почему-то хотелось стряхнуть его.

Я не стала.

Вместо этого отвернулась к окну.

Дом Бельвилей медленно отступал назад. Освещённые окна горели в сумерках, как глаза огромного сытого зверя, который только что пообедал и теперь переваривает пищу. У парадного входа всё ещё толпились гости. Мать махала платком — не мне, публике. Отец принимал чьи-то рукопожатия, и его спина была прямее, чем когда-либо в моей жизни.

Мира и Элерс тоже вышли на ступени.

Я увидела только белое пятно её платья и его тёмную фигуру рядом. Она что-то говорила ему, наклонив голову, и он улыбался — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание. Теперь она казалась мне чужой. Как всё, что касалось этого проклятого дня.

Потом карета повернула.

И дом исчез.

Я думала, что почувствую облегчение.

Но внутри было пусто. Не больно. Не страшно. Пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель и забыли зажечь свет.

— Ты не замёрзла? — послышался голос герцога. Его рука застыла на пуговице камзола, и я только сейчас поняла, что он готов снять его, чтобы набросить на мои плечи.