И в этом несчастье было что-то другое. Что-то, чего я не могла назвать. Как будто всё, что у меня отняли, оставило после себя не пустоту, а что-то твёрдое. Что-то, на что можно опереться.

Герцог обернулся.

Медленно. Спокойно. Его взгляд прошёл по мне — не быстро, не поверхностно. Не ища изъян, который можно будет обсудить за чаем. Он смотрел так, как смотрят на человека, которого хотят понять. Как смотрят на книгу, которую собираются читать внимательно, страницу за страницей.

И в этом взгляде было что-то, от чего у меня по коже побежали мурашки — не от страха, нет. От чего-то другого. От осознания, что этот человек видит меня. Не платье. Не волосы. Не щёку. Меня. Ту, которая стоит внутри всего этого.

Послышался топот в коридоре, и в комнату влетел слуга, вручая коробку.

— Парик… Еле достал! — произнес он, задыхаясь. Но никто его стараний не оценил. Все тут же о нем забыли, извлекая из коробки готовую прическу. Цвет волос был не мой. У меня они были желтее. Эти волосы казались более пепельными. Но мои волосы тут же зачесали, нахлобучивая на голову чужие.

— О, великолепно! — расцвела мама. — Никто ничего не заподозрит.

— Пойдёмте, леди Ирьяна.

Голос герцога был ровным. Спокойным. Таким же, как в зале, когда он сказал, что готов жениться на мне. Но теперь, когда он произносил моё имя, в нём было что-то другое. Что-то, чего я не могла разгадать.

Я сделала шаг.

Платье зашевелилось вокруг меня — тяжёлое, холодное, живое. Пол не качнулся. Или я просто уже не боялась упасть. Или потому что его рука была рядом — не держала меня, но была готова удержать, если нужно.

Отец рванулся вперёд — резко, порывисто, как человек, который видит, что упускает контроль.

— Ваше сиятельство, позвольте, я провожу дочь к алтарю…

Герцог даже не остановился. Не повернул головы. Просто произнёс:

— Нет.

— Но по обычаю… — отец попытался возразить, и голос его сорвался на фальцет.

— Сегодня в этом доме уже достаточно обычаев нарушили, мистер Бельвиль.

Отец осёкся. Рот его остался приоткрытым, но слова не вышли. Я видела, как его лицо покраснело — не от злости, от унижения. От осознания, что его только что публично поставили на место. Что его власть — та самая, которой он гордился, которой пугал слуг, которой командовал нами — здесь, в присутствии этого человека, не стоила ничего.

Герцог протянул мне руку.

Ладонь вверх. Пальцы раскрыты. Не хватая — предлагая.

На этот раз я вложила в неё пальцы сама.

Не потому что должна была. Не потому что боялась. А потому что захотела.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, но не больно. Тёплые. Сухие. Твердые.

Мы вышли из комнаты.

В коридоре было холоднее. Тише. Дальше, за стенами, всё ещё гудел зал — приглушённый, далёкий, как шум моря, которое ты слышишь из закрытой комнаты.

Гости ждали зрелища. Предвкушали его.

Мы шли медленно.

Я — потому что ноги всё ещё дрожали. Не от слабости. От того, что тело не успевало за разумом. Разум уже принял решение. Тело ещё помнило страх.

Герцог — потому что подстраивался под мой шаг. Не ускорялся. Не замедлялся. Просто шёл рядом, подстраиваясь, как будто мой шаг был для него важнее, чем его собственный.

Несколько раз мне казалось, что я сейчас споткнусь о подол — тяжёлый, длинный, цепляющийся за каждую неровность пола. Но его рука каждый раз чуть крепче удерживала мою, возвращая равновесие раньше, чем я успевала потерять его окончательно.

Мы прошли мимо дверей, за которыми суетились слуги. Мимо комнаты, где Миранда сидела перед зеркалом, примеряя мою фату. Мимо зала, где гости допивали вино, обсуждая мой позор. Мимо лестницы, которая вела вниз, в холл, где нас ждали экипажи.

У самой лестницы он вдруг остановился. Я сначала не поняла, а потом увидела Элерса и Миранду.