Глава 5: Роуэн

Только спустя десять минут после того, как мы проехали контрольно-пропускной пункт, я поняла, что вцепилась в запястье Алекса мёртвой хваткой. Он потирал большим пальцем мою руку взад-вперёд, успокаивая меня и ожидая, пока моё дыхание выровняется. У меня была паническая атака. Я не была уверена, заметил ли это кто-то ещё в машине.

Панические атаки, вместо того чтобы быть какими-то масштабными, драматичными событиями, ощущались как тихие, одинокие эпизоды, во время которых моё зрение сужалось, сердце колотилось, а ладони, лицо и шея наливались жаром. Дыхание тоже учащалось, и мне стоило огромных усилий сосредоточиться или уследить за тем, что происходило вокруг. Я замыкалась в себе. Моё тело замирало, но мысли неслись вскачь. Обычно это длилось несколько минут, пока я не могла взять себя в руки.

Туман рассеялся, и лёгкое ритмичное поглаживание большого пальца Алекса по моей руке помогло унять тревогу. Когда он почувствовал, что худшее позади, он прошептал мне так, чтобы никто другой в машине нас не услышал.

— Какого чёрта это было, Ро? О чём с тобой говорил этот альфа? Почему ты так напугана?

— Я не знаю. Мой ID не сканировался; Билли сказал, что с аппаратом что-то не так. Этот альфа, он был… странным. Он задал мне несколько вопросов о том, куда мы едем. Сказал, что сканеру нужна перезагрузка, и что он принесёт его сегодня в бар, чтобы отсканировать моё удостоверение после нашего выступления.

— Это странно. С чего бы ему это делать? В этом нет никакого смысла, — сказал он, задумавшись на мгновение, но, увидев, как сильно я напугана, добавил: — Всё в порядке. Правда, всё хорошо! Просто держись сегодня рядом со мной. Этот мудак — просто уёбок. Скорее всего, он даже не появится. Он просто пытается запугать тебя и утвердить своё доминирование, как и большинство альфа-хуил. Всё будет хорошо, Ро.

Я почувствовала, как моё зрение снова сужается от одной мысли о том, что мне придётся находиться в одной комнате с этим пугающим солдатом-альфой. Он коснулся моего лица без разрешения, и это меня пиздец как взбесило. Я пыталась скрыть свою злость, но не смогла полностью утаить ту ярость, которую разожгло во мне его непрошеное прикосновение.

Альфы ожидали подчинения. Они жаждали его, и почти все им это давали. Особенно беты, которые тёрлись вокруг альфа-бара, пуская слюни в ожидании перепихона. Эти женщины были особенно подобострастны, пытаясь заманить альфу в пару.

Папа учил меня никогда не провоцировать альф и не дерзить им. Он говорил, что они воспринимают это как вызов, что это привлекает их внимание и заставляет желать доказать своё превосходство.

Проблема заключалась в том, что моё воспитание не научило меня покорности или раболепию. Отец вырастил меня так, чтобы я говорила то, что хочу сказать. Всю свою жизнь я была вольна делать то, что мне заблагорассудится, включая мои маленькие хобби, которые не давали мне заскучать, пока я жила одна в лесу.

В число этих хобби входили игра на гитаре, пение, рисование и чтение. Я также сама делала мыло, лосьоны, подавители и готовила из овощей и фруктов со своего огорода. Не сказать, чтобы очень хорошо, но я хотя бы пыталась. Пару раз я пробовала новые рецепты, которые в итоге отправлялись в мусорку, а не в мой желудок. Ещё я пыталась научиться вязать крючком, но мои пальцы всегда казались непослушными и неуклюжими, когда держали инструмент. Редко встречалось ремесло, которое я не могла бы освоить, и вязание крючком стало одним из них.

В основном я делала то, что хотела, учась и пробуя что-то новое. Я не забивала себе голову тем, что делают все остальные омеги. Мне не нужно было беспокоиться о своих течках, гнездовании, спаривании или поиске стаи. Моей целью не было размножение и рождение новых щенков альф и омег на корм Военной машине Арки. И моей целью уж точно не было ублажать мужчин, особенно альф.

Я слишком сильно привязалась к возможности делать то, что мне хочется.

Никто не указывал мне, что делать.

В своём лесном оазисе я расцвела. Однако жизнь в изоляции поставила меня в невыгодное положение: я оторвалась от норм социального взаимодействия между различными статусами, из-за чего мне порой было трудно притворяться бетой. Отчасти поэтому я и избегала альф. Я была не слишком убедительна в роли «хорошей девочки». Эта маскировка помогала мне сливаться с толпой других пускающих слюни бет, которые млели от внимания альф.

Я пыталась сыграть эту роль, когда солдат заставил меня выйти из машины, но боялась, что он мог заметить то мимолётное выражение неповиновения, которое проскользнуло на моём лице, когда он коснулся меня без моего разрешения. Не поймите меня неправильно: мысль о том, что меня поймают, до смерти пугала. Моя тревога зашкаливала, а паническая атака прорывалась наружу. Но когда он дотронулся до меня, всё это растаяло, и внезапно я просто охуеть как разозлилась. Но я проебалась, потому что теперь он казался чересчур заинтересованным во мне, судя по бугру у него в штанах.

Да, на бумаге я была бетой, у меня были настоящие ID и свидетельство о рождении, но это не значило, что я в безопасности. Я не могла позволить никому, особенно ему, присматриваться ко мне слишком внимательно. Были вещи, которые я не могла скрывать вечно: мой нелегальный сад, мой запах и мою физиологию.

К тому же я начала экономить подавители из-за нехватки ингредиентов, и мой естественный запах становился всё сильнее, а инстинкты омеги давили всё жёстче. В моей броне определённо зияли бреши, которые делали разоблачение возможным.

Я подумывала о том, чтобы слиться с выступления, притворившись больной и умоляя Малкольма всё отменить, чтобы он мог отвезти меня домой. Найти попутку до Ничейной земли, особенно туда, где я жила, сейчас было просто нереально. Город оживал, и любой водитель жаждал нажиться на клиентах, развозя их от одного клуба, бара или борделя к другому. Я также знала, что Харпер закатит истерику. Но настоящая причина, по которой я не могла сбежать, заключалась в том, что мне до чёртиков нужны были деньги с этого концерта. Как и всем остальным. Мы все сидели на мели.

Ингредиенты для моих подавителей становились всё дороже, и их было всё труднее достать. Отчасти поэтому я стала принимать таблетки через день, а не каждый день. Я дополняла действие лекарств своим цветочным лосьоном, пытаясь скрыть истинный запах. В те дни, когда я не пила таблетки — а сегодня был как раз такой день — он становился сильнее. Я подумала о том, чтобы намазаться лосьоном ещё гуще, но меня уже тошнило от его резкой вони.

Моё тело, вероятно, тоже испытывало ломку, что только усиливало тошноту. Моя зависимость от подавителей сформировалась за десять лет приёма. Они настолько сильно изменили мою физиологию, что, когда я их не принимала, на меня обрушивался целый букет ублюдских побочных эффектов, которые делали меня ещё более решительной никогда не прекращать их пить. Приливы жара, мигрени, чувствительность к яркому свету и грубым текстурам, тупая боль в животе и между ног были самыми худшими из симптомов. Если бы я перестала принимать их на достаточно долгий срок, у меня бы началась течка, которую мне, к счастью, ни разу не довелось испытать.

Машина дёрнулась и остановилась, и я поняла, что мы наконец-то приехали «У Рози». Малкольм подогнал фургон к заднему входу, чтобы парни могли выгрузить тяжёлое оборудование. Мы с Лили помогли перенести несколько инструментов и усилителей, а вот Харпер вообще испарилась, заявив, что ей нужно «освежиться» в туалете.

— Мы сами закончим с разгрузкой, если вы с Лили тоже хотите освежиться, — сказал Алекс.

Я была благодарна за его предложение, потому что дорога выдалась долгой. Они выехали из Юкон-Сити, остановились на Ничейной земле, чтобы забрать меня, а затем направились к контрольно-пропускному пункту. Мы всегда включали кондиционер короткими промежутками, чтобы хоть немного охладить салон и при этом сэкономить бензин. Сегодня было жарко, и мы все стали липкими от пота. Мне тоже хотелось освежиться, но я не хотела бросать парней отдуваться одних, как это сделала Харпер.

Ну почему я не могла влюбиться в Алекса? У него была сверхъестественная способность чувствовать мой дискомфорт, и он всегда знал, что сказать, чтобы мне стало лучше. Но даже если бы я его любила, он не ответил бы мне взаимностью. Я знала, что он гей. Это было заметно по тому, как его взгляды задерживались на парнях в баре.

Однажды я застукала его с каким-то коренастым солдатом с большими усами. Они были в подсобке за баром, где мы хранили запасную аппаратуру. Было поздно, но мы задержались после концерта, чтобы потусить с Билли. Эти двое стояли близко друг к другу, легко касаясь рук друг друга и оживлённо о чём-то болтая.

Но выдало его не это.

Я поняла, что он гей, в тот момент, когда он заметил меня краем глаза и отскочил, словно ошпаренный. Его щёки вспыхнули от стыда, и он сунул руки в карманы так, словно они горели, и он пытался сбить пламя.

Не знаю, почему он решил, что именно я осужу его за его сексуальные предпочтения. Мне было абсолютно насрать, гей он, натурал или кто-то ещё. Он был настоящим другом, и я бы всегда за него переживала.

Но с другой стороны, я тоже врала ему о том, кто я такая, на протяжении последних трёх лет. Полагаю, у всех нас были свои секреты. Я хотела сказать ему, что поддержу его несмотря ни на что, но мы больше никогда не возвращались к той неловкой ситуации, и с тех пор я ни разу не видела его с другим мужчиной.

Лили потащила меня в сторону туалета, сжимая в руке маленькую косметичку. Иногда она обращалась со мной как с куклой: красила мне губы и расчёсывала волосы перед выступлением. Не то чтобы я не могла позаботиться о себе сама; у меня была базовая рутина макияжа и укладки, которую я делала довольно часто. Хотя я намеренно сохраняла свои черты лица и волосы невзрачными, чтобы избежать нежелательного внимания, скрывая своё тело под мешковатой, скромной одеждой. Девчонки любили сплетничать о том, как бы они могли улучшить мою внешность, чтобы мы получали больше чаевых.

Харпер как раз выходила, когда мы подошли к зеркалу в женском туалете. Она скривилась, глядя на меня, — её явно всё ещё не отпускало из-за того разговора с Билли.

— Тут особо ничего не исправишь, Лил, придётся изрядно попотеть, — бросила она с издёвкой, выходя из туалета.

— Не будь такой стервой, Харпер! — крикнула ей вслед Лили, но было слишком поздно. Дверь уже захлопнулась, и она исчезла.

Скорее всего, Харпер отправилась строить глазки бармену. Он её не интересовал, но ей нравилось делать это на глазах у Билли в надежде, что тот начнёт ревновать.

— Извини за неё, Роуэн. Иногда она бывает просто отвратительной. Хотя то, что ты её провоцируешь, тоже не помогает. Тебе правда стоит оставить Билли в покое. Думаю, она в него влюблена.

Лили вечно пыталась сохранить мир между нами, но мы с Харпер никогда не станем лучшими подружками.

— Во-первых, и ты, и она знаете, что Билли не интересует меня ни на грамм. Я без понятия, с чего она вообще это взяла. Во-вторых, я ничего не могу поделать с тем, что это он заинтересован во мне. И даже если бы это было не так, Харпер всё равно нашла бы повод меня ненавидеть! В-третьих, Лили, она не может быть в него влюблена. Она его почти не знает. «Одержима» — вот более точное слово.

Лили пожала плечами, как всегда оставаясь нейтральной стороной в наших с Харпер конфликтах. Затем она принялась за моё лицо: нанесла на кожу пудру, румяна и хайлайтер. Провелась по векам коричневыми тенями с металликом, отчего мои голубые глаза стали ещё ярче. Обычно я просто рисовала небольшие стрелки подводкой, но в сочетании с тенями это смотрелось очень красиво. Она завершила этот быстрый макияж липким блеском для губ, который жёгся и делал мои и без того пухлые губы ещё объёмнее, и парой взмахов туши. Затем Лили включила в розетку маленькую плойку, похожую на средневековое орудие пыток, и положила руку мне на плечо, когда я попыталась вырваться.

— Ни за что! Я сделаю тебе укладку! Посмотри, какая ты красотка, Роуэн. Да ладно тебе. Ты же солистка! Ты стоишь на сцене и поёшь, и сама знаешь, что нам всегда дают больше чаевых, когда ты хоть немного стараешься выглядеть круто! Мне очень нужны деньги. Нам всем нужны! Пожалуйста, Роуэн, — взмолилась она.

Я прикусила губу, решая, стоит ли мне броситься наутёк.

— Ладно, ладно, только, пожалуйста, побыстрее. Ты же знаешь, как я ненавижу эту часть, — сказала я, нехотя усаживаясь обратно на столешницу, чтобы она могла сотворить своё зло.