Глава 12: Талон

Две недели спустя

Кейд терял терпение из-за доктора Майклса. Омега всё ещё находилась в искусственной коме, и они проводили тест за тестом, пытаясь определить, какое влияние оказало применение подавителей на её организм. Она также пробудила интерес Научного отдела, в частности главного научного сотрудника, доктора Золкоса, который прислал нескольких своих лаборантов, чтобы взять кровь у Роуэн без разрешения нашей стаи. Кейд пришёл в ярость, когда узнал об этом, и потребовал, чтобы Арка объявила доктору выговор за ненадлежащее оформление документов. Ему отказали, и это означало, что над чем бы ни работал доктор для Арки, это делало его ценным и влиятельным.

В нас всех всё сильнее просыпался инстинкт защитников по отношению к Роуэн, и, чтобы ограничить доступ к ней, Кейд потребовал перевести её в нашу общагу. Медперсонал снизил дозу седативных препаратов, и она была почти готова очнуться от искусственной комы. Доктор Майклс одобрил перевод при условии, что один из нас будет следить за ней круглосуточно, пока она приходит в себя. Мы согласились дежурить по очереди.

Когда медицинская бригада перевезла омегу в нашу общагу, со мной произошло то, чего не случалось уже почти пятнадцать лет.

Я потерял контроль над своим волком и непроизвольно обратился.

Я никогда раньше не находился рядом с непомеченной омегой без пары. Определённо было терпимее находиться около Роуэн, когда по её венам текли подавители с десятилетним стажем, а на коже был намазан этот отвратительный лосьон, блокирующий запах. Теперь же, когда её организм полностью очистился от препаратов, её запах стал таким, какого я ещё никогда не ощущал: одурманивающим и мощным. Тошнотворная и резкая цветочная вонь исчезла, уступив место слюногонным нотам миндаля, ванили и мёда.

Был и ещё один запах, который я не мог определить точно — что-то более первобытное, взывающее к моему волку. Возможно, это был запах её идеально текущей, изнывающей от нужды пизды. Чем бы ни был этот запах, он вторгался в мой разум и чувства, словно рак, стирая все остальные мысли и желания, пока меня не поглотила одна лишь потребность в ней.

Я делал всё возможное, чтобы загнать зверя в клетку, заталкивая его глубоко в самые дальние закоулки своего тела, запирая его со всей силой, что у меня была. Я обратился к боли ради контроля. Мелкие порезы и ожоги обычно помогали, когда я отчаянно нуждался в разрядке, но на этот раз этого оказалось недостаточно. Волк внутри меня метался, неудовлетворённый; его когти раздирали мои внутренности, безжалостные в своём голоде.

Каждую секунду он шептал одно и то же слово измученным воем: Истинная.

Каждая минута, проведённая в её присутствии, была пыточным упражнением в самообладании.

Моё тело превратилось в тюрьму, и волк прогрызал себе путь наружу, откалывая по кусочку от моей силы воли. И всё, что потребовалось, чтобы этот хрупкий контроль рухнул — это медсестра. Она пришла, чтобы снять Роуэн капельницу, и широко распахнула дверь её спальни, позволив запаху омеги выплеснуться в гостиную. Он сбил меня, словно товарный поезд на скорости девяносто миль в час. Её запах был первозданным, одурманивающим — её. И в то же мгновение зверь рванулся вперёд, неостановимый.

Когда оборотень впервые проявляет свою сущность, непроизвольные обращения случаются часто, пока он не научится контролировать своего волка. Это тонкий баланс между покорением твари и слиянием с ней. Тебе нужно стать с ним единым целым, но в то же время сохранять над ним власть. Если ты слишком сильно сплетёшься с волком, то можешь потерять автономию и стать его рабом. К северу от стены хватало оборотней, которые были больше зверьми, чем людьми.

Существует распространённое заблуждение, будто волк отделён от оборотня. Хотя я часто называл своего волка «зверем», я знал, что на самом деле волк — это просто я, лишённый всех своих тормозов, контроля и невротических наклонностей. Это самая низменная версия меня самого, состоящая исключительно из инстинктов, желания и жестокости.

Для такого опытного и умеющего держать себя в руках оборотня, как я, непроизвольное обращение было невероятной редкостью. Я подозревал, что причиной стала близость к омеге без пары.

Когда я неожиданно обратился, я чуть не убил ту медсестру. Я уж точно оставил на ней шрамы на всю жизнь — в буквальном смысле, учитывая, что я располосовал её от плеча до поясницы, продираясь мимо неё к Роуэн, которая неподвижно лежала на кровати. Моему волку было глубоко плевать на то, что она была подключена к мониторам, капельницам и находилась в искусственной коме.

Он устал ждать; он хотел пометить её и спариться с ней.

К счастью, Киллиан и Кейд в это время были дома и услышали леденящие кровь вопли медсестры. Они сработали сообща: один взял зверя в удушающий захват, пока другой всадил в него транквилизатор из моих выданных запасов седативного. В потасовке когти зверя располосовали Киллиану лицо прямо поперёк глаза, а также стали причиной того, что у него разошлась херова туча швов. Мне было хуёво из-за этого, учитывая, что у него и без моей помощи хватало шрамов и ран.

Под седативными меня перевезли в Научный отдел. Было до усрачки жутко очнуться в стерильной лаборатории, похожей на ту, где учёные бессчётное количество раз ставили на мне эксперименты. Прошло немало времени с тех пор, как Арка заставляла меня быть лабораторной крысой, и это всколыхнуло воспоминания, которые я предпочёл бы оставить забытыми.

Я осознал, что всё ещё находился в полуобращённом состоянии. Моя кожа была пепельно-серой, к ней прилипли клочья плешивой шерсти. Вытянутые конечности скрючились; моё лицо было скорее животным, чем человеческим, с деформированной мордой. Казалось, даже под действием транквилизатора мой волк пытался контролировать нашу общую физическую оболочку. Собрав всю свою волю в кулак, я заставил себя завершить переход.

Как только моё состояние стабилизировалось, в палату вошёл учёный в белом халате. Напротив меня висело большое зеркало, которое, как я полагал, было односторонним стеклом. Я был уверен, что по ту сторону толпится стайка чокнутых лаборантов, которые наблюдают и бьют копытом от нетерпения, чтобы пустить мне кровь, порезать кожу и провести херову тучу других болезненных тестов.

— Здравствуйте, лейтенант Талон Грейсон. Я главный научный сотрудник доктор Энтони Золкос. Насколько я понимаю, вам сейчас довольно трудно контролировать своё обращение, даже с помощью выданного вам седативного. Это так?

Похожие на жучиные глаза учёного изучали меня в ожидании ответа. Он держал в руке планшет и начал заполнять прикреплённый к нему бланк ещё до того, как я успел хоть что-то сказать. В этом докторе была какая-то странность, из-за которой он мне сразу же не понравился. Возможно, всё дело было в полном отсутствии эмпатии или каких-либо отчётливых человеческих эмоций.

Я ненавидел этих учёных типов. Он был таким же, как и все остальные — тощий замухрышка-бета с сальными волосами, в толстых круглых очках и с глазами-бусинками, пускающий слюни от одной только мысли о том, чтобы потыкать и поковырять необычных существ.

— Полагаю, вы уже в курсе, что у меня проблемы с обращением, учитывая, что я прибыл сюда под седативными и наполовину в форме волка. Вероятная причина — запах новой омеги нашей стаи. И вы тоже о ней знаете, раз уж ваши научные шавки наведались к ней в Медицинское крыло, чтобы взять кровь и другие образцы — добавлю, без разрешения её стаи, — сказал я, и рычание вырвалось наружу при мысли о том, что они брали у Роуэн кровь.

— Нет нужды в агрессии, лейтенант. И вы, и ваша омега являетесь аномалиями. Изучение уникальных существ жизненно необходимо. Мы просто хотим помочь и ей, и вам. Сейчас нам потребуется провести ряд тестов, прежде чем мы сможем определить причину этих непроизвольных обращений и начать лечение. Моя цель — разработать седативное, которое будет подавлять «зверя», как, мне сказали, вы его называете, оставляя вас в сознании, нетронутым и бдительным. Седативные для оборотней, которые у нас есть сейчас, к сожалению, воздействуют на всё общее тело, но что, если бы мы могли нацеливаться на кого-то одного? Мы могли бы эффективно усыплять только волка — или только человека, воспринимая их как две отдельные сущности. Разве это не было бы поразительно? Спектр применения был бы поистине безграничным, — рассуждал он вслух с каким-то зловещим воодушевлением, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

— Очаровательно, док. Звучит в духе самого Менгеле. Я с радостью стану вашей подопытной морской свинкой. Записывайте, — сухо бросил я.

Обычно я был выше сарказма — это было скорее по части Райкера, — но то восхищение, которым зажёгся его голос во время рассуждений о разработке нового препарата, заставило меня содрогнуться, и мне нужно было как-то замаскировать свой неподдельный страх.

Обдумывая слова доктора, я гадал о его истинных намерениях. Я мог понять необходимость и область применения седативного для зверя, оставляющего человека в ясном уме, но зачем кому-то нужно усыплять только человека? Такой препарат по прихоти Арки мог бы спускать с цепи волков внутри оборотней, лишая их свободы воли и контроля над своей второй сущностью. Блядь, я даже думать не хотел о других возможных способах его военного применения.

Золкос махнул рукой тем, кто ждал за зеркальным стеклом. Сидя голым на холодном металлическом столе, я дожидался бригаду учёных, которая уже ввалилась в палату, потрясая пробирками, иглами и ремнями, готовая творить свою самую отвратительную грязь. Зная, что боль неизбежна, я находил в этом странное утешение.