Глава Десятая

Я просыпаюсь с криком на губах, когда мозг фиксирует жгучую боль, пронзающую мое правое бедро, и с дрожащими мышцами пытаюсь приподняться. Мой сдавленный стон звучит бесчеловечно при виде того, что внешняя сторона моего бедра разорвана и хлещет кровью прямо на камни. Багровая лужа растекается с пугающей быстротой, и я кричу, когда мои пальцы силой сжимают разошедшуюся плоть.

Я сижу на тайной тропе, но, должно быть, задела какой-то выступ во время падения, потеряв сознание, пока камень вспарывал мне ногу. Рана глубокая. Слишком глубокая, и мои дрожащие руки не могут остановить кровь, бьющую фонтаном из вен. Эта рана убьет меня, и я уже чувствую последствия кровопотери. В моем рюкзаке нет ничего, чтобы остановить кровотечение, а даже если бы и было, я никак не смогла бы карабкаться на этой изувеченной ноге. В глазах темнеет, я не могу сфокусироваться на слабых пальцах, безуспешно пытающихся свести края раны, и мои крики эхом отражаются от края света. Я даже не нашла его. Если мне суждено умереть, я хочу прикоснуться хотя бы к частичке его существа, но я одна, всегда одна. Такой я была с самого дня рождения, огражденная от всех и недоступная до самой встречи с ним. Полагаю, погибнуть в одиночестве — это моя судьба.

Я произношу его имя, когда пальцы теряют хватку, а бедро зияет раной. Я говорю это снова, когда падаю на спину, не в силах больше сидеть. В третий раз я шепчу его имя, пока растекающаяся кровь окружает меня со всех сторон.

Зрение полностью меркнет, но я вижу его силуэт надо мной. Правда, мои глаза уже не могут различить черты лица. Всё, что я вижу, — лишь тень, но я знаю: он приветствует меня на пороге смерти. Наконец-то я воссоединюсь с ним в небытии. Жаль, что Смерть была изгнана. По крайней мере, тогда я смогла бы отыскать его в загробном мире, но Хрейнаста отняла у меня абсолютно всё. Мое детство, мою веру, моего мужа, мою вечность.

Слабыми пальцами я тянусь вверх и касаюсь его тени — кожа оказывается на удивление теплой для призрака. Я снова произношу его имя, но даже мои умирающие уши улавливают, насколько искаженными стали мои слова. Наверное, такая участь — лучшая из возможных. Я не знаю, сколько еще смогла бы прожить без него. Я уже позабыла звучание его голоса. Помню лишь, что он был глубок, как гром, и густ, как дым. Сколько времени пройдет, прежде чем я забуду его лицо? Его шрам? Его дружбу?

— Селла! — кричит тень, в то время как тьма окончательно поглощает меня. Боже, как же моя память исказила его голос! Ведь сейчас, когда он говорит, в этом тоне нет абсолютно ничего знакомого. Я ненавижу мысль о том, что умру, осознавая, что растеряла по кусочкам образ самого дорогого мне человека.

Тень подается ближе. Смерть приближается все быстрее.

— Мой … —

Я смутно ощущаю движение, чувствую сплошное тепло, прижимающееся к моей груди. Я едва могу открыть глаза, но мир является ко мне урывками. Черный плащ, наброшенный на то теплое и движущееся, что находится передо мной. Облака, бесконечные облака. Что-то серое и бритвенно-острое. Знакомый голос, присутствие, которое, как мне кажется, я узнаю. И боль. Бесконечная боль.

Боль, тепло и бесконечное небо.

Затем снова наступает темнота.

Острая боль пронзает мою ногу, и я резко просыпаюсь, с бешеной скоростью садясь на месте. Широкая ладонь мягко останавливает меня, ложась на грудь, не позволяя по инерции врезаться в темную фигуру, присевшую передо мной. Я безумный взгляд устремляю на безликое лицо, с моих губ срывается стон, пока я пытаюсь сориентироваться.

— Вот ты и очнулась, дитя мое, — произносит фигура, и по этому обращению я узнаю́ руку, давящую на мою ключицу.

— Незнакомец, — хриплю я, когда зрение наконец проясняется настолько, что я могу различить его черты. Я не видела его со времен разрушенного храма Смерти в джунглях, и успела позабыть, какими пугающими бывают его белые глаза и насколько темная аура исходит от него.

— Я боялся, что потерял тебя, — говорит он, и я замечаю, что боль в моем правом бедре исходит от его второй руки. Я перевожу взгляд туда, где его пальцы касаются того, что казалось мне зияющей раной, но оказывается рядом аккуратных швов.

— Что?.. — начинаю я, когда он убирает ладонь с моей груди и возвращается к перевязке моей ноги.

— Она не инфицирована, и это приносит мне облегчение, — говорит он. — Много дней я опасался, что лихорадка может забрать тебя.

— Дней? — хриплю я, чувствуя, что горло пересохло, как в Сиватайской пустыне, и Незнакомец протягивает мне бурдюк с водой.

— Ты была потеряна для меня почти неделю, — отвечает он, заканчивая перевязку, и я пользуюсь возможностью осмотреть окрестности. Мы находимся на огромном плато, плоская скала простирается так далеко, насколько хватает глаз, что, впрочем, недалеко, поскольку облака поглощают нас целиком. Должно быть, мы поднялись еще выше по Верденс-Канту, и мой заторможенный мозг никак не может сопоставить эту бодрствующую реальность с последними воспоминаниями.

— Я не умерла? — спрашиваю я. — Где мы, и почему ты помогаешь мне? Я думала, ты не можешь помогать?

Незнакомец усмехается в ответ на град моих вопросов.

— Ты не умерла, но была очень близка к этому. И мы на самом верху.

— Наверху? На вершине Верденс-Канта? Как?

— Пей свою воду, дитя мое, — журит он. — Я привязал тебя к спине и поднялся по краю света. Полагаю, это пик, но облака никогда не рассеиваются, так что, возможно, я ошибаюсь.

— Ты помог? Почему? Ты же говорил, что не можешь?

— Я помог, потому что, если бы не сделал этого, ты бы погибла. — В Незнакомце происходит перемена. Его плащ становится еще темнее, голос густеет, а воздух вокруг него сочится чернотой. — Я не могу позволить тебе умереть, мое дитя. Ты — моя единственная надежда, мой единственный путь, и я никому не отдам то, что принадлежит мне.

Я отшатываюсь от него, когда он называет меня своей. Кейд произносил это слово совсем иначе — с благоговением и любовью. Незнакомец же заявляет права на меня так, будто я его вещь, его собственность, и по коже бегут мурашки от страха. По правде говоря, я совсем ничего не знаю об этом человеке, который уверяет, что сможет вернуть мне Кейда, если я отыщу его разбросанные кости. В своем горе я поверила его обещанию, но я ведь совершенно не понимаю ту тьму, которой позволила присосаться к моей душе. Я даже не знаю имени этого мрачного человека.

Незнакомец смотрит на мое побледневшее лицо, и его белые глаза словно заглядывают мне в душу. От интенсивности его взгляда у меня перехватывает дыхание, но затем, так же внезапно, как он погрузился во мрак, чернота отступает, возвращая ему привычный вид.

— Не бойся, дитя мое. Ты должна пройти этот путь сама и сохранить веру в мое обещание, но всегда есть лазейки. — Он заправляет мне волосы за уши. — Какая может быть вера, если ты мертва? Я не помогаю тебе в твоих поиски. Я лишь поддерживаю в тебе жизнь. Именно поэтому я не мог вмешиваться, пока тебе не угрожала смерть. Я не могу принести тебя к его костям, но и не могу вынести мысли о том, чтобы оставить твой труп на этих камнях.

Я киваю, впервые замечая рядом с нами небольшой костер. Понятия не имею, где он раздобыл дрова в краю голых камней, но расспрашивать не спешу. Я просто безумно рада тому, что все еще жива.

— У меня не так много власти в этом мире. — Он мягко берет меня за подбородок. — Я не могу спасти тебя от всего, но я могу зашить твою ногу и перенести в безопасное место. Я успел привязаться к тебе, и твоя смерть положила бы конец нашим планам.

То, как он это говорит, заставляет меня задуматься: а не было ли у него какой-то другой причины обещать мне возвращение Кейда? Он разыскал меня ровно цикл назад, когда меня сокрушило горе. Чистое инстинктивное желание выжить заставило меня уцепиться за его клятву, но теперь я ставлю под сомнение его истинные мотивы. Почему моя вера имеет такое значение? Почему я так важна для этого незнакомца?

— Отдыхай. — Он забирает у меня бурдюк с водой. — Когда окрепнешь, отыщешь его кости, и тогда мы оставим этот край земли позади.

— Наверху ведь и вправду ничего нет, верно? — спрашиваю я, опускаясь на лежанку.

— Похоже на то.

— Как разочаровывающе. — Я зеваю. — Я так надеялась, что этот подъем стоил того.

И в конце концов оно того стоило. Я отдыхаю еще три дня, а затем на ноющих ногах брожу по окутанному туманом плато, не отставая от Незнакомца ни на шаг, пока не нахожу его бедро. Я прижимаю к груди то, что некогда было невероятно сильной частью его тела, а Незнакомец заставляет меня поклясться, что я останусь среди облаков, пока не смогу спуститься в одиночку. Теперь, когда его отрубленная конечность у меня, мой мрачный защитник больше не сможет мне помогать, поэтому он оставляет мне полный бурдюк с водой, свой рюкзак с вяленым мясом и орехами, а также костер, тлеющий в тумане. Я остаюсь на краю света столько, сколько позволяют припасы, а затем, опираясь на ногу, которая, пожалуй, будет ныть вечно, спускаюсь по Верденс-Канту. И этот спуск оказывается куда мучительнее самого подъема.