Я чувствую, как они на меня смотрят, гадают.

Обычно после драки я не из тех, кто разгребает бойню, но мне нужно чем-то занять руки.

Сила всё ещё бьётся во мне, но за ней, зависнув на горизонте, стоит горе.

Мне нужно терпение, чтобы распутать это всё, но сейчас делать лучше, чем думать.

Вейн подходит ко мне сбоку, пока я тащу мёртвого Потерянного Мальчишку к телеге, которую кто-то призвал.

— Что случилось? — спрашивает он меня.

Дарлинг сейчас с Башем в нескольких десятках метров отсюда, но они наблюдают за этим обменом, перешёптываясь между собой.

Я стараюсь не слушать их и вместо этого сосредоточиться на воздухе в лёгких и на шепчущей кромке солнечного света.

Я всегда задавался вопросом, почему я не мог выходить при дневном свете, когда потерял свою тень. Насколько я мог судить, ни у кого больше такой проблемы не было. Если они теряли тень, они возвращались к самим себе. Не оставалось никакого недуга.

Теперь я знаю.

В метафорическом смысле звёзды не могут существовать при дневном свете.

А значит, когда взойдёт солнце, мне снова придётся уйти под землю.

Теперь меня это устраивает.

Более того, я этого жду.

Всё самое лучшее происходит во тьме, если только есть свет, чтобы ей противостоять.

— Не уверен, что ты поверишь, если я тебе расскажу, — говорю я Вейну.

— Попробуй.

Я перекидываю мёртвого Потерянного Мальчишку через борт телеги. Он присоединяется к куче.

— Твой брат помог мне кое-что понять.

Вейн смеётся, но с закрытым ртом, так что звук выходит через нос.

— Не пизди мне.

— Я и не вру.

— Рок тебе помог? Рок? Мой брат? Крокодил?

— Да, он самый. У тебя что, есть и другие, о которых ты мне не рассказывал?

Он шумно выдыхает. Я отворачиваюсь, чтобы подобрать ещё одно тело.

— Что он сделал?

— Помог мне увидеть, кто я на самом деле.

— Светящийся шар? Какой-то редкий фейри?

Я останавливаюсь, чтобы повернуться к Вейну. Знаю, что могу доверить ему свои секреты. Но как это всё подытожить? Как вообще облечь это в слова?

Я встречаюсь взглядом с Дарлинг через лужайку.

Когда она ступила на землю Неверленда, я сразу смягчился к ней. Я не хотел в этом признаваться. Она была водой, просочившейся в мои твёрдые трещины.

— Я стал лучше благодаря ей.

Я снова перевожу взгляд на Вейна. Его глаза прищурены, он изучает меня.

— Мы все, — признаёт он.

Я киваю и хлопаю его по плечу.

— Я стал лучше и благодаря тебе тоже.

— Заткнись, — говорит он.

— Я серьёзно. Возьми от меня это тепло, Вейн. Прими его таким, какое оно есть.

У него дёргается челюсть. Наконец он кивает.

— Я тоже тебя люблю, ты грёбаный мудак.

Через поляну Дарлинг беззвучно произносит мне: «я люблю тебя».

Баш складывает пальцами сердечко. «Я люблю вас».

Я смеюсь и возвращаюсь к грязной работе.

Любовь нельзя измерить, но… если бы можно было, я знаю, что был бы полон ею.