Я пьяный, а Вейн в ярости, но мне насрать.
Теперь уже совсем.
Есть ли вообще смысл хоть в чём-то?
Всё оказалось ёбаной ложью.
Когда Дарлинг возвращается к нам, а Крокодил исчезает, уползая, несомненно, в какую-нибудь сырую нору, Вейн выталкивает меня из тронного зала в обеденный. Музыка здесь тише, где-то далеко слышится лишь глухой барабан и протяжный перебор струн. Голоса разносятся гораздо отчётливее — смех, заигрывания, веселье.
Их счастье заставляет меня захотеть орать.
И подумать только, я верил, что был ребёнком, рождённым первозданной силой Неверленда…
Жалко, если задуматься.
Мысли темнеют, и я выхватываю бокал у проходящего мимо слуги. Опрокидываю в себя вино, прежде чем Вейн успевает понять, что я сорвался с поводка.
— Да прекрати ты уже, — выдыхает он и выдёргивает бокал из моих пальцев.
— Какой в этом смысл? — спрашиваю я его.
— О чём, блядь, ты вообще говоришь?
Я широко, размашисто, жестикулирую в сторону переполненного обеденного зала. Потолок здесь тоже куполообразный, оплетённый лианами, как и в тронном. Но нет ни помоста, ни величественности, кроме размеров. С лиан свисают дополнительные светильники, разбрасывая пульсирующий свет по залу.
— Пэн, — Дарлинг берёт меня за руку и сжимает её. — Что тебе сказала Динь-Динь?
Я фыркаю и плюхаюсь на ближайший пустой стул у длинного стола. По центру тянется композиция из цветов и мха: незабудки, огненные кисти и звёздные лилии.
Вейн занимает место напротив, а Дарлинг садится справа, всё ещё удерживая мою руку.
— Ещё вина! — ору я всем, кто готов слушать, и тут же к нам подскакивает слуга с подносом.
— Нет, — говорит Вейн. — Больше вина не будет.
Слуга колеблется, не понимая, кто тут главный. Ясно же, что я. Я щёлкаю пальцами. Он делает шаг ко мне. Вейн даёт своему фиолетовому глазу почернеть, козлина, и слуга мгновенно ускользает прочь.
— Зачем ты меня донимаешь? — спрашиваю я.
— Что тебе сказала Динь? Почему ты ведёшь себя как ноющая пиздюшка?
Я невнятно рычу и откидываюсь на спинку стула. Не могу им рассказать. Ни одному, ни другой. Могучий Небывалый Король на самом деле не так уж и могуч. Без тени я ничто, как я всегда и боялся.
В ушах снова звучат слова духов.
Окутанный тьмой.
Я не достоин Тени. Вот что они пытались мне сказать.
Может, мне стоит покончить с нашими мучениями и отдать Тень Динь-Динь. Пусть делает с ней что ей заблагорассудится. Этого она всегда и хотела, разве нет? Проучить меня за то, что я не желал подчиниться её воле. Я сжимаю зубы, думая о том, чему ещё она попытается меня научить сейчас, если я не дам ей того, чего она хочет.
А то, чего хочет Динь… этого ли, в конечном счёте, хотят духи? Если они вернули её, не дали ли они ей задание? Вырвать Тень Неверленда у Пэна и отдать её тому, кто действительно сумеет извлечь из неё пользу.
Дарлинг берёт мою руку и кладёт её себе на голое бедро. Жар её кожи, гладкость её тела выдёргивают меня из моих страданий.
— Не переставай меня трогать, — говорит она.
Я сглатываю.
— Что бы там ни сказала тебе Динь-Динь, мы со всем разберёмся, — говорит она.
Я наклоняю голову к ней, вжимая пальцы в её плоть:
— Не думаю, что с этим мы разберёмся, Дарлинг.
Она тянет мою руку ближе к своему центру.
— Ты же могучий Пэн. Конечно, разберёшься.
У меня была мать.
И она меня бросила.
Может, Тень никогда и не должна была принадлежать мне. Может, всегда существовал кто-то лучше.
Дарлинг задирает юбку выше, подводя мою руку к краю своих трусиков. Она наклоняется:
— Пусть хоть раз Вейн посмотрит.
Я бросаю на него взгляд через стол. Он вдавился спиной в стул, чуть сутулится, глаза прикованы к нам. Он едва заметно кивает.
Будто мне нужно его разрешение.
Я засовываю пальцы под трусики Дарлинг и касаюсь жара её щели. Она громко выдыхает, глаза тяжелеют.
Если больше ничего нет, есть хотя бы это. По крайней мере, я могу потеряться здесь и сейчас, прежде чем потеряю всё остальное.
Дарлинг тянется под стол, кладёт свою крошечную руку мне на бедро, её пальцы вонзаются в мою плоть, пока я дразню её, вожу кругами вокруг её киски, так и не касаясь по-настоящему.
Она устраивается поудобнее на стуле, раздвигая ноги шире для меня и медленно приближаясь к растущей выпуклости у меня между ног.
Если я буду сосредоточен только на ней, я смогу забыть обо всём остальном. Смогу даже игнорировать, насколько опасно быть пьяным во дворце фейри и дразнить свою девочку Дарлинг.
Между бёдер Дарлинг нарастает жар, и когда я, наконец, сдаюсь, проводя пальцем вниз по её щёлочке, меня нисколько не удивляет, что она промокла насквозь.
Я наклоняюсь, прижимая рот к изгибу её уха.
— Это сперма Вейна вытекает из тебя, Дарлинг?
Она облизывает губы:
— Да.
Если я сосредоточусь на ней, на её словах, на её жаре и на электрическом ощущении её удовольствия, пляшущем по моей коже, то, возможно, смогу забыть, что вокруг меня всё рушится.
Я вытаскиваю руку из трусиков Дарлинг, из-под стола, и провожу её влажностью по её нижней губе.
— Попробуй, — приказываю я ей.
Её язык скользит по округлости губы, слизывая эту грязь.
— Вся полна спермой Потерянного Мальчишки, как всегда.
Её взгляд пылает, и я чувствую, как под поверхностью вьётся её тень.
Вейн подаётся вперёд:
— Нам пора.
— Да, — говорит Дарлинг.
— Мы ещё не видели близнецов, — напоминаю я им.
Вейн наклоняет голову влево, но глаза по-прежнему держит на мне.
Я следую за его жестом и замечаю близнецов, пробирающихся сквозь толпу к нам. Лица у них такие же мрачные, как я себя чувствую.
Когда они подходят к нашему столу, Кас кладёт руки на край и сгибается вперёд:
— Мы ничего не нашли.
Никаких крыльев. Никаких сосудов. Я начинаю думать, что Динь пригласила нас сюда только затем, чтобы выпотрошить меня своими секретами. Ей хотелось увидеть кровавую бойню собственными глазами.
— По крайней мере поездка прошла не совсем впустую, — говорит Баш и поднимает бутылочку из янтарного стекла.
Дарлинг оживляется, чуть приходит в возбуждение:
— Что это?
— Фейская смазка, — отвечает Баш. — Ничего подобного ты ещё не испытывала.
Разумеется, Баш умудряется найти положительный момент в чём угодно. Нет крыльев? Сойдёт и смазка.
Иногда я сам хотел бы обладать его оптимизмом или его несгибаемой способностью претворяться.
— Идеальная развязка, — говорю я ему. — Мы как раз обсуждали, что заберём Дарлинг домой и будем трахать её, пока она не заставит нас забыть, что…
Пока она не заставит меня забыть, что всё, что я думал, я знал, — ложь.
Дарлинг и Вейн оба смотрят на меня испытующе. Они связаны друг с другом общей тенью, но и со мной тоже, на более тихой, низкой частоте. Но всё равно связаны.
Я оскаливаюсь, скрывая столько, сколько могу:
— …забыть, что идёт снег, — договариваю я. — Согреемся в жаре пизды Дарлинг.
Баш подходит к Дарлинг и освобождает её волосы из сложного узла. Они ниспадают ей на спину, и тогда Баш наматывает прядь на свои пальцы, заставляя её откинуть голову назад, открывая ему молочный столбик её шеи. Другой рукой он обхватывает её горло у самой челюсти.
— Дарлинг, ты когда-нибудь в своих самых смелых мечтах представляла, что тебя будут иметь сразу четверо мужчин?
Её ответ вырывается хрипло, но с явным восторгом:
— Это было в моём списке вёдер хотелок.
Баш разражается смехом и отпускает её, вместо этого галантно подавая руку:
— Тогда не будем откладывать этот твой список вёдер8. Что бы это ни значило.
Она принимает его руку, поднимается со стула и поправляет помятую юбку.
Близнецы выводят нас из обеденного зала, через дворец и прочь, в снежную ночь. В этот раз именно Вейн снимает свой пиджак, чтобы укрыть им Дарлинг, накидывая его ей на плечи. В нём она просто тонет.
Свет и шум праздника меркнут, пока мы идём домой.
Чем дальше мы углубляемся во тьму, тем сильнее расслабляются мои плечи.
Вейн мрачно шагает рядом, а впереди, между близнецами, идёт Дарлинг.
Я позволяю ему повариться в молчании между нами несколько долгих ударов сердца, пытаясь понять, о чём он может спросить и как мне на это ответить.
Когда мы пересекаем очередной изгиб Таинственной Реки и официально входим на мою территорию, я больше не выдерживаю.
— Ну давай, — говорю я ему.
Он косо смотрит на меня, и тяжесть его взгляда почти душит. Я закуриваю сигарету и делаю затяжку, ожидая, когда он выскажет всё, что у него на уме.
Когда он молчит, я протягиваю ему сигарету, и он наполняет лёгкие дымом горящего табака, а затем выпускает его вместе с выдохом.
— Динь-Динь скажет тебе всё, что, как ей кажется, ранит тебя сильнее всего, — наконец говорит он.
Впереди Баш останавливается, и Дарлинг запрыгивает ему на спину, обнимая его за шею и обвивая ногами его талию. Их смех эхом разносится по лесу.
— Господи, — говорит Кас, когда его брат уносится вперёд с Дарлинг, словно они двое детей на игровой площадке.
— А если она сказала мне правду? — спрашиваю я у Вейна, когда он возвращает сигарету.
— Скажи мне, и я сам решу.
Впереди Баш кружит Дарлинг, и то, что осталось от её платья, поднимается, как лепесток цветка. Она смеётся, вцепившись в Баша. Кас бежит вперёд, чтобы присоединиться к ним, не в силах сдержать собственного смеха.
Снег редеет, но звёзды до сих пор скрыты за плотным слоем облаков, и, кажется, я никогда не скучал по ним сильнее.
Так долго живя только в сумерках, я привык к ним как к постоянным спутникам: они светились во тьме и вели меня сквозь ночь.
Вейн останавливает меня посреди тропы, там, где она поднимается в гору к домику на дереве.
Луны нет, звёзд нет, но издалека доносится мягкое сияние фонарей у домика, и оно отбрасывает тени на его лицо, превращая раздражение в ещё более резкую тьму.
— Возвращение Динь-Динь из мёртвых не является наказанием, — говорит он мне.
Я выдыхаю, сигарета догорает, зажатая между костяшками пальцев.
— Послушай меня хоть раз в жизни, ради Христа. Иногда дерьмовые вещи случаются просто так. Иногда нет ни причины, ни виноватых, и уж точно речь не о тебе.
— Знаю, Вейн. А иногда плохие люди творят плохие вещи, и они должны заплатить за свои проступки.
Слова духов снова преследуют меня.
Выражение Вейна меняется. Он прекрасно понимает, о чём я. Тёмный совершил много тёмных поступков.
Именно поэтому мы оба так отчаянно хотим потеряться в Дарлинг.
Она как бальзам, и когда мы с ней, наши прошлые грехи отступают, а жжение старых ран становится хоть чуть-чуть слабее.
— Пошли, — я роняю сигарету и раздавливаю её каблуком, подталкивая его в сторону дома. — Пойдём выебем нашу шлюшку Дарлинг, пока она не начнёт извиваться у нас в руках.
Он знает, что больше нечего сказать.
Он вдыхает, выравнивая плечи, и следует за мной в гору.