Когда я вхожу в бывшую комнату Черри, воспоминание всплывает в сознании. Как меня заперли здесь с тёмной тенью. Я помню только острый край паники, а потом пустоту.

Я до сих пор не знаю, что она задумала или на что надеялась.

Уверена, она хотела моей смерти.

Волоски на предплечьях встают дыбом, и я чувствую тень в самом своём центре.

Мы были созданы друг для друга, — говорит она.

И всё же Черри пришлось предать меня, чтобы это случилось. Смывает ли это её вину? Может быть. А может, и нет. Или, раз её больше нет, это уже не имеет значения.

Кас протискивается мимо меня к шкафу. Дверца скрипит на старых петлях, и Кас исчезает внутри.

— У Черри было не так уж много, — доносится из темноты. — Но она несколько раз сопровождала Пэна во дворец, и он позаботился, чтобы у неё была подходящая одежда. Приходится довольствоваться тем, что есть в такую спешку.

Я обхожу комнату Черри. Здесь творится беспорядок. Лихорадка поспешного отъезда.

На краю кровати лежит свитер, я поднимаю его и перебираю ткань пальцами. Тонкий, почти протёртый, но мягкий. Любимый. И я невольно думаю обо всех частичках себя, которые оставила разбросанными по стране, когда мы с мамой уезжали в спешке, пытаясь сбежать от хозяина квартиры, требующего оплатить жильё, или от мужчины, который подошёл к маминой работе слишком близко.

В одном мы с Черри были похожи: наши вещи были всем, что у нас было. Дома не было никогда.

— Ох, Черри, — вырывается у меня.

— Что? — Кас выходит из шкафа с платьем в руках.

— Ничего, — отвечаю я, а потом вижу платье на деревянной вешалке. — Охренеть.

— Это её лучшее, — Кас приподнимает его, чтобы я увидела весь шлейф.

— Оно потрясающее.

Материя ярко-изумрудного цвета, с широкой пышной юбкой и длинным шлейфом, который легко будет тянуться за мной на несколько метров.

— Я никогда не носила ничего настолько нарядного.

Кас снимает платье с вешалки и расстёгивает сзади.

— Залезай, а я застегну.

Я развязываю пояс халата и бросаю его в сторону. Взгляд Каса острый, как нож, когда он видит, что под ним я всё ещё голая.

Однажды Кас мне отказал, когда я попыталась затащить его в постель. Точнее, нет, в постель он всё-таки лёг, но не позволил мне наброситься на его чертовски офигенное тело.

Несколько тёмных прядей свисают ему на лицо, будто он собирал волосы в спешке и парочку прядей пропустил. Рубашка на нём сидит чуть криво, твёрдая линия ключицы выступает наружу. Жаль, что он не голый. Божечки, я могла бы пялиться на него целый день. У Каса мышцы, как у голливудских героев боевиков, и мне до безумия хочется лапать его совершенно неприлично.

— Когда Баш меня свяжет, ты к нам присоединишься?

Он наклоняет голову, и выбившиеся пряди цепляются за его губы.

— Это всегда была его игра.

— А твоя какая?

Вопрос заставляет его уйти внутрь себя. Я вижу мысль у него в глазах. Когда он возвращается ко мне через несколько секунд, говорит:

— Идти медленно.

Мы встречаемся взглядами в узком пространстве между нами: я всё ещё голая, Кас всё ещё держит платье.

Теперь я понимаю, почему ему так нравилось доводить меня до оргазма снова и снова, когда я была привязана к Небывалому Дереву. Долгое, затянутое наслаждение, снова и снова. Это чуть не свело меня с ума. Я уже мокрая только от одной мысли об этом, моя киска теперь пульсирует.

— Я хочу этого, — говорю я, и кожа у меня покрывается мурашками. — Дразни меня, пока я не перестану соображать.

— Когда заслужишь, — отвечает он, уголок его рта поднимается. — А сейчас будь паинькой и залезай в платье, Дарлинг.

— Раз уж настаиваешь, — я шагаю в него, и Кас поднимает платье, чтобы я могла просунуть руки в рукава. Когда лиф опускается на моё тело, сразу ясно, что оно велико. Я поправилась с тех пор, как оказалась в Неверленде, но моя грудь всё равно всегда будет меньше, чем у Черри.

Лиф с высоким воротом, с крупным узором листьев, вышитым золотом по зелёной ткани. По подолу юбки идёт ещё одна полоска золотой вышивки, а тонкие складки ткани там, где юбка соединяется с лифом.

Кас застёгивает застёжки, идущие вдоль позвоночника.

— Не уверена, что из этого что-то выйдет.

— Сначала надень до конца, потом подгоним.

— Ты теперь портниха? — хмурюсь я.

— Типа того.

Когда он застёгивает последнюю пуговицу у меня на шее, обходит меня спереди. В комнате Черри всего одно окно, и при сером небе свет мягкий, лишь слегка задевает силуэт Каса.

Он щурится, разглядывая меня, а потом говорит:

— Закрой глаза.

Я улыбаюсь, мне нравится, куда это может зайти.

— У нас нет на это времени, — он усмехается, уже прочитав ход моих мыслей.

— Ладно, хорошо.

Я делаю, как велено. Тень шевелится.

Волоски на руках встают дыбом, воздух меняется. Я улавливаю тонкий запах земли и мокрого мха, и ещё что-то сладкое, вроде лемонграсса. Этот запах шевелит во мне что-то древнее, давно забытое воспоминание, едва намеченное, как отпечаток пальца.

Платье стягивается у меня на талии. Я ошарашенно вздыхаю.

— Почти готово, — говорит Кас. — Не открывай глаза.

Тяжесть мокрых волос исчезает, хотя я всё ещё чувствую, что Кас стоит прямо передо мной, не касаясь, но я до смерти хочу, чтобы он касался.

— Ладно, открывай, — приказывает Кас.

Я приоткрываю глаза. Он ухмыляется.

Опустив взгляд на платье, вижу, что лиф теперь плотно облегает грудь так, словно его и правда шили по мне.

Кас берёт меня за запястье и тянет к комоду Черри и к зеркалу, висящему над ним.

Когда я вижу своё отражение, вырывается ошарашенное ругательство. Кас смеётся.

— Что ты сделал?

Мои волосы теперь сухие и убраны от лица, закручены сзади в сложный шиньон. Несколько тонких прядей мягко обрамляют линию челюсти.

Присмотревшись, я понимаю, что на мне ещё и макияж.

— Это иллюзия. И, если я сам могу судить, охренительная

— Ты настоящий художник, — мои щёки розовые, губы мягкого розового оттенка. На веках мерцающие тени и взмах тёмной туши.

— Видишь, — говорит он и, как истинный джентльмен, берёт меня за руку и показывает жестом, чтобы я покрутилась. — Всё будет как надо.

Через полчаса я сижу на кухне у острова и жру как не в себя. Баш разогрел для меня оставшуюся с вечера курицу с бисквитами, и, хотя в жизни я ела их уже немало раз, эти — однозначно лучшие.

Бисквит маслянистый и насыщенный, с вкраплениями какой-то зелёной травки, вмешанной в сливочное масло, которым он смазал золотисто-румяную верхушку. Курица сочная, ароматная, нарезанные овощи почему-то тоже лучшие на свете. Я не понимаю, как это работает. Я никогда не любила горошек, но, когда Баш его готовит, я готова щёлкать эти горошины как конфеты.

Он смотрит, как я ем, с другой стороны острова, облокотившись на противоположную стойку, одной рукой обхватив себя за живот, а в другой держа кружку с кофе.

Он улыбается.

Ложка замирает у меня на полпути ко рту.

— Что? Почему ты на меня пялишься?

— Да так, — он улыбается шире. — Мне просто нравится смотреть, как ты ешь мою еду. Это делает меня счастливым.

— Счастливым или невыносимо гордым?

— Ха, — он отпивает кофе, и пар ласкает его лицо. — И тем, и другим.

Я чувствую, как Вейн подходит сзади.

— Почему ты до сих пор не одет?

— Я занят, — отвечает Баш.

— Я не дала ему надеть рубашку, — говорю я Вейну.

Он ворчит, обходя остров и поправляя манжету пиджака.

— Офигеть, — я перестаю жевать. — Святой младенец Иисус.

Вейн смотрит на меня:

— Проглоти еду, а то подавишься.

Я проглатываю и добавляю:

— Значит, подавиться членом Потерянного Мальчишки можно, а курицей с бисквитами — нельзя?

Баш давится смехом в кружку, кофе выплёскивается через край.

Вейн мне не отвечает, потому что прекрасно знает, что я просто пытаюсь его раздразнить. И ошибся бы, если б думал иначе.

— Ты выглядишь охуенно в этом пиджаке, — говорю я ему.

Он дёргает плечами, словно пытается устроиться в нём поудобнее:

— Ненавижу его.

Пиджак чёрный, с жёстким воротником, который обводит его острый подбородок и челюсть чёткой темной линией. Никаких швов напоказ, никакой вышивки. Для Вейна чёрный — это просто чёрный. Ему не нужны украшения.

— Хватит дёргаться, — говорю я ему.

Он ворчит на меня. Баш снова давится смехом.

— Одевайся, — приказывает ему Вейн. — Скоро выходим. Дарлинг, ты достаточно поела?

— Да, и Кас меня одел, — я сползаю со стула и расправляю юбку. Вейн перестаёт мять свой пиджак.

Связь расколотой тени вибрирует между нами. Восторг. Возбуждение. Радость.

Мы с Вейном встречаемся взглядами. Не те эмоции, которые он часто себе позволяет, а если и позволяет, то уж точно не даёт никому этого заметить.

Но сейчас от меня это не спрятать

То, как я выгляжу в красивом платье, тронуло его.

Я расплываюсь в широкой улыбке, хватаю несколько складок юбки и делаю для него кружок, как делала для Каса.

— Ты прекрасна, Уин, — говорит он уже мягче, голос лишён прежней жёсткости, словно острые углы сточили.

— Спасибо.

До меня не сразу доходит, что мы снова одни: близнецы ушли переодеваться в свои парадные одежды.

— Ты Пэна видел? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Нас это должно тревожить?

Он обходит остров и наливает себе кофе в одну из глиняных кружек:

— Пока нет.

Поправляя юбку, я подхожу ближе и встаю с ним рядом у раковины. Он смотрит в окно на снег, который начинает ложиться на землю Неверленда.

— С ним всё будет в порядке, — говорю я Вейну, хотя чувствую, что убеждаю сейчас не только Тёмного, но и саму себя.

— Знаю, — отвечает он, не отрывая взгляда от горизонта.

Не кажется, что проходит много времени: мы стоим рядом, глядя на хмурое небо и заснеженный остров, но, прежде чем я успеваю это осознать, Кас и Баш возвращаются, и воздух звенит от звука фейских колокольчиков.

Я оборачиваюсь к ним и тихо свищу.

— Охуеть. Ну вы даёте.

Близнецы стоят рядом, у конца острова. Волосы Каса распущены и блестят, как тёмное эбеновое дерево, повторяя линию его широких плеч. Волосы Баша зачёсаны назад, но укрощены не до конца, и несколько прядей всё равно бунтуют и падают ему на лоб.

Он снова заправляет их назад, прочёсывая пальцами.

На обоих чёрные приталенные пиджаки, похожие на Вейна, но с отложными воротниками, переходящими в широкие лацканы. Белые рубашки под ними хоть как-то разбивают этот чёрный морок.

— Так, я что, единственная сегодня в цвете? — поддеваю я.

— Нет, не единственная.

Мы все разом оборачиваемся к Питеру Пэну, заполняющему собой проём двери.

В груди что-то ломается, потому что дышать нормально, стоит только на него взглянуть, уже не получается.

Он выглядит невероятно. До смешного сексуально. Из тех мужчин, при встрече с которыми в моём мире я, скорее всего, растаяла бы у их ног.

Пиджак, обтягивающий широкие плечи, того же изумрудного цвета, что и моё платье. Не уверена, подбирал ли он его намеренно или это дикое совпадение, но я, на всякий случай, не собираюсь косо смотреть на космические силы, явно решившие поучаствовать.

Там, где на моём платье золотом вышит крупный растительный узор, на пиджаке Пэна к плечам крепятся настоящие листья, сложенные слоями, как эполет. Ещё листья образуют воротник, так что его шею обрамляет круг из сыроватых зелёных краёв.

Тёмно-русые волосы зачёсаны набок, ни единой выбившейся пряди.

Когда мой взгляд наконец поднимается к его лицу, ярко-голубые глаза пристально меня изучают. Он не читается, словно отдалён от меня, и я не знаю, что с этим делать. Раньше он вёл себя как придурок, срываясь на мне. Я хочу, как советует Вейн, дать Пэну немного поблажки, но вот боксёрской грушей я для него быть не собираюсь.

Особенно когда мы собираемся войти на вражескую территорию, где нас ждёт женщина, убившая мою прародительницу из-за своей навязчивой любви к Пэну.

Не говоря уже о том, что она вообще-то должна быть мертва, так что и это тоже.

— Ты восхитительно выглядишь, Дарлинг, — говорит он ровным голосом, полностью обескровленным от каких-либо эмоций. От прежнего Пэна, балансирующего на грани срыва, не осталось и следа.

— Ты тоже.

Его челюсть напрягается, а мою грудь снова наполняют крылья.

— Нам пора, — говорит он. — Но сначала пообещайте, что будете вести себя прилично и держаться вместе. Никто никуда не идёт один, — он поворачивается к близнецам: — Включая вас, принцы. Даже если это когда-то был ваш дом.

Баш и Кас кивают ему:

— Мы будем осторожны.

— Тогда пошли, — говорит Пэн и направляется к двери.