Вейн застаёт меня мрачно сидящим в кресле, с зажатой между костяшками пальцев горящей сигаретой. На приставном столике включена лампа, но здесь всё равно царит гнетущая тьма.

Я всё ещё чувствую в воздухе вкус дневного света.

Внутренняя дверь моей гробницы со скрипом открывается, и слабая полоса света проникает внутрь, огибая широкие плечи Тёмного. Вместе с ним до меня доносится запах солёного воздуха и потёртой морочной ягоды². Это тут же напоминает мне о Дарлинг.

Уинни Дарлинг.

Нашей Дарлинг.

Каждый день после полудня она плавает в океане, а сразу после близнецы кормят её поджаренным хлебом, щедро намазанным солёным сливочным маслом и морочным джемом.

Почувствовав моё настроение, Вейн закрывает за собой дверь, а затем прислоняется к стене рядом с ней. Он не торопится, позволяя мне утопать в нарастающем приливе собственного раздражения.

Достаёт сигарету и прикуривает, заслонив огонёк ладонью. Яркое оранжевое пламя скользит по его лицу и тут же гаснет.

Вейн глубоко затягивается и сутулится так, что выглядит одновременно скучающим и смертоносным.

Выдыхает дым.

— Почему ты сидишь здесь и мрачнеешь?

— Я не мрачнею, — быстро, с вызовом отвечаю я.

Кончик сигареты вспыхивает жаром, когда он делает ещё одну затяжку.

Молча ждёт.

Я продолжаю дуться, докуриваю свою сигарету и тушу её в стоящей рядом пепельнице.

Вейн всегда умел читать моё настроение. Ещё до Уинни Дарлинг, до того, как он принял в себя Тёмную Тень Неверленда. До всего.

— Приближается летнее солнцестояние, — говорю я. — Самый длинный день в году.

Сигарета становится всё короче.

За пределами моей гробницы солнце приближается к краю света, а моё нетерпение растёт.

Я вздыхаю.

— Я торчу здесь, в темноте, пока вы с Дарлинг и близнецами резвитесь в океане и жрёте морочные тарты под грёбаным солнцем, — я стону. — Доволен?

— О нет, — насмешливо произносит он. — Всемогущему звёздному богу приходится терпеть несколько часов в одиночестве и темноте, пока детишки играют без него. Как же его нежное сердце это переживёт?

— Господи. Ты мудак.

Он снова затягивается сигаретой, выдыхает дым и отталкивается от стены.

— Мы все перестроили режим сна под тебя. Каждую вторую ночь Уин полностью в твоём распоряжении. И да, она просыпается раньше тебя, и да, поднимается наверх поплавать. И да, близнецы, которые, напомню, почти не спят, к тому времени уже готовят ей завтрак.

— Да, я знаю, — отвечаю, слегка раздражённый всей правдой, которую он швырнул мне в лицо.

Но он ещё не закончил.

— Хочешь, чтобы мы все спали с тобой в гробнице? Тебе понадобится кровать побольше.

— Мы уже пробовали. Это всё равно что спать со сворой собак.

— Так чего ты хочешь?

— Полагаю, права помрачнеть, — я тру лицо ладонями.

— Разрешение получено.

Я откидываю голову на спинку кресла.

— Дни долгие и становятся всё длиннее. Я просто… нетерпелив, — говорю ему. — Я тоскую по коротким зимним дням.

Одним движением запястья он заставляет сигарету исчезнуть.

— Они наступят раньше, чем ты успеешь опомниться.

— М-м-м, — конечно, я знаю, что он прав, но сейчас мне так не кажется. Я чувствую себя ноющим, дерзким сосунком. Но мне никогда не позволяли быть ребёнком, даже когда я отчаянно пытался им остаться.

Невозможно быть ребёнком, когда у тебя нет ни матери, ни отца.

— Я знаю, что может тебя исцелить, — говорит Вейн.

Разумеется, знает. Это просто.

— Уин.

Он произносит её имя тихо, словно она стоит здесь, в комнате, вместе с нами.

Наверху близнецы учат её распутывать их многочисленные узлы, превратив это в игру на освобождение. Но когда она слышит, как Вейн произносит её имя, их разговоры стихают.

— Король зовёт? — спрашивает Баш.

— Я скоро вернусь, — говорит она и направляется к моей гробнице.

Она не пользуется винтовой металлической лестницей, предпочитая слететь вниз, то ли потому, что в последнее время, завладев половиной Тени, всё меньше любит ходить пешком, то ли потому, что хочет приблизиться как можно тише, чувствуя, что затевается игра.

Вейн возвращается на своё место возле двери и прижимается спиной к стене.

Когда Уинни открывает дверь и переступает порог, Вейн хватает её за шею сзади, завладевая ею.

Она резко втягивает воздух. Вейн удерживает её неподвижно, не позволяя повернуться к нему, и поэтому ей приходится смотреть на меня.

Бо̀льшую часть жизни я не знал, что являюсь богом.

Лишь благодаря Уинни Дарлинг я начал чувствовать себя богом.

Сейчас она смотрит на меня так, словно хочет поклоняться мне, и обычно я охотно принимаю это с распростёртыми объятиями, как тот мудак, которым являюсь. Я много раз приказывал ей встать передо мной на колени, и она быстро, без колебаний опускалась на ковёр. Такая сговорчивая, наша Дарлинг, её рот всегда готов, а киска всегда истекает влагой.

Я знаю, что поначалу, когда только привёл её в Неверленд, она использовала секс, чтобы подорвать мою власть. Но за долгие месяцы, проведённые ею с нами, я понял: секс для неё в той же мере оружие, что и способ потакать своим желаниям, но она никогда не признается, что секс также служит ей способом отвлечься.

Когда она злится, грустит или скучает, я либо нахожу её перегнувшейся через стол, с одним из близнецов, вколачивающимся в неё, либо обнаруживаю в библиотеке, раскинувшейся на коленях Вейна, словно дикая кошка, жаждущая вонзить когти в плоть.

Я научился восхищаться всеми её гранями, но больше всего восхищаюсь тем, что не способен её обуздать, даже когда мне этого хочется.

Сейчас она жаждет меня, но при этом убегает от чего-то, что давит на неё. Я чувствую это по вспышке в её глазах и маленькой складке между бровями.

Дело в предстоящей коронации? В сопротивлении Дорена? Я слышал её разговор с близнецами, но она не казалась настолько расстроенной.

К тому же Уинни Дарлинг не склоняется ни перед одним мужчиной. И уж тем более перед дворянином фейри более низкого ранга.

Я мог бы велеть Вейну отпустить её и приказать ей перестать ощетиниваться, а затем рассказать мне, что её тревожит, но я тоже дуюсь, и, возможно, для нас обоих будет лучше выместить друг на друге собственное раздражение.

— Поставь её на колени, Вейн, — говорю, сделав свой выбор, и уголок рта Дарлинг приподнимается, прежде чем она быстро возвращает лицу прежнее выражение. Она не может выглядеть слишком довольной тем, что её используют как шлюху. Иначе любимая нами игра потеряет весь свой блеск.

Вейн притягивает её к себе так, что её ухо оказывается у его рта, и шепчет:

— Постарайся как следует им подавиться ради короля. М-м?

Её язык выскальзывает наружу, увлажняя губы, и она кивает мне, затем ему.

На самом деле я не король Неверленда. Теперь, когда моя истинная сущность раскрыта, я занимаю некое неопределённое положение, но надо мной никого нет, поэтому титул остаётся за мной.

Я её король и её бог, и в ту же секунду, когда ей приказывают подчиниться, напряжение покидает её тело.

Вейн резко разворачивает Дарлинг, прижимает спиной к противоположной стене и толкает вниз.

Она опускается, словно быть согнутой и покорной нам — её естественное состояние.

Рука Вейна исчезает в её густых тёмных волосах и превращает их в рычаг, которым он управляет, запрокидывая её вверх.

Другой рукой он расстёгивает молнию, а Уинни помогает ему, одним движением расстёгивая пуговицу и освобождая его.

С моего места они видны в профиль: Дарлинг стоит на коленях спиной к стене, Вейн возвышается над ней, его член набухает, пока её губы приоткрываются всего в нескольких сантиметрах его плоти.

Он полностью запрокидывает её голову, не оставляя ей возможности отстраниться, даже если бы она захотела.

— Не останавливайся, пока по её лицу не потекут слёзы, — говорю ему.

— Хочешь, чтобы ей было больно? — теперь он сжимает член свободной рукой и делает несколько пробных движений, пока Дарлинг успевает украдкой вдохнуть.

— Да, — отвечаю я.

Я слышу, как учащается биение сердца Дарлинг. Скаковая лошадь грохочет под клеткой её рёбер.

Если она хочет отвлечься, я с радостью ей это устрою.