Я выбегаю из дома прежде, чем успеваю до конца понять зачем. Прежде чем могу задуматься, стоит ли мне вообще быть на ногах.

Я не чувствую себя раненой. Не чувствую ни слабости, ни усталости.

Слова Гензеля эхом звучат у меня в голове и впиваются под кожу, словно острые занозы.

«Моя дочь — позор…»

«…огромное бесчестье…»

По щекам текут слёзы.

Мама всегда говорила мне, что не знает, кто мой отец, и что это всё равно неважно, потому что разве он был рядом с нами? Нет. С тех пор как я стала достаточно взрослой, чтобы понимать, я верила, что мы с мамой, мы, женщины Дарлинг, не только прокляты, но ещё и никому не нужны. А значит, мне нужно было самой о себе заботиться. Значит, и я тоже не могла ни в ком нуждаться.

Я не хотела нуждаться в любви, сострадании или доброте. Потому что в конце концов человек, в котором я нуждалась больше всего, всегда меня разочаровывал.

Всё началось с отца, которого я никогда не знала, и продолжилось матерью, которая у меня была, но которой никогда не оказывалось рядом, когда она мне была нужна. Особенно тогда, когда она искала способ защитить меня от Питера Пэна, не желая признать, что боль, от которой она пыталась меня уберечь, причиняли её собственные руки, один кровавый сигил за другим, вырезанный на моей коже.

Все травмы, весь груз, все разочарования всплывают на поверхность, и я плачу так сильно, что едва вижу перед собой.

Но продолжаю идти. Мне нужно бежать. Нужно уйти. Мне нужно расстояние.

Фейри не хотят видеть меня своей королевой, потому что я недостаточно хороша для них.

А Убийцы Ведьм хотят моей смерти, потому что я позор.

Потому что кто захочет, чтобы Шлюшка Уинни чем-нибудь правила?

Никто не настолько глуп, чтобы считать, что я хоть чего-то стою или чего-то достойна. И меньше всех — я сама.

Ветки деревьев цепляются за волосы, замедляя меня. Я уже глубоко в лесу, когда слышу, как Баш зовёт меня по имени.

Я замедляюсь.

Здесь нет фонарей, а световое загрязнение от ближайшего города почти не доходит. Только лунный свет пробивается сквозь деревья, разливая по земле серебристое сияние.

— Баш? — зову я и вытираю лицо.

Он идёт ко мне с противоположной стороны.

— Уинни, — говорит он и с облегчённым смешком выдыхает. — Я думал, что потерял тебя.

— Прости. Я… я не могу… Гензель… то, что он сказал…

— Ш-ш-ш, — он обнимает меня за плечи, окутывая запахом сосны и гвоздики. — Пойдём. Позволь мне тебе помочь.

Мы начинаем идти, но он движется слишком быстро, и я едва не запинаюсь о собственные ноги.

— Баш… прости. Кажется, мне нужно побыть одной и…

— Всё хорошо. Можешь поговорить со мной.

— Я… я не знаю, почему плачу. Я услышала, что сказал Гензель, и это просто…

— Знаю. Что именно из сказанного им тебя так расстроило?

— То, что я вроде как бесчестье. Для Убийц Ведьм. Из всех, сука, людей. Они убивают людей за то, что у тех есть магия. И это я бесчестье?

Сомнения кружатся у меня в голове вместе с яростью.

Они говорят, что я недостойна, словно само моё существование напрямую противоречит их представлениям о мире, и всё же сами они живут по правилам, которые мне отвратительны. Я встретила столько магических людей, прекрасных, умных и добрых.

Разве я не добрая?

— А Дорен… — начинаю я.

— Что Дорен?

— Он тоже считает меня позором. Да?

— М-м.

— Что я недостойна быть с вами и сидеть на троне фейри.

— А ты достойна? — он замедляет шаг.

— Я что?

— Ты достойна?

Облизываю губы, внутри всё скручивается.

То, как он это говорит, лишено привычного тепла и обаяния Баша. Слова звучат обвиняюще. Словно ответ — «нет, недостойна». Словно он ждёт, когда и я приду к тому же выводу.

В горле растёт ком.

Неужели Баш не считает меня достойной стоять рядом с ним? Всё это время он был согласен с Дореном?

Боже.

Я отступаю на шаг, но Баш крепко хватает меня за запястье и дёргает к себе.

— Эй. Ты что…

Слева от меня шелестят листья, и несколько силуэтов выступают в косую полосу лунного света.

Но фиолетовое свечение осколков костей, висящих у них на шеях, сразу говорит мне, кто они.

— Баш! Беги! — кричу я, но его сапоги будто вросли в землю, а хватка на моём запястье становится почти болезненной.

Я смотрю на него снизу вверх, умоляя сдвинуться с места, но его лицо меняется, словно мираж, исчезающий за линией горизонта.

Внезапно рядом со мной стоит уже не Баш, и желудок ухает вниз.

— Дорен.

Как я не поняла? Баш пахнет морочной ягодой, фейским вином и сладкими тартами. Не сосной и гвоздикой. Баш тёплый и добрый и всегда заставляет меня смеяться.

Я должна была понять. При всей силе Тени я даже не смогла отличить Баша от Дорена.

Ещё одно разочарование.

Ещё одна неудача.

Вперёд выходит женщина. Длинная светлая коса лежит у неё на плече. Она старше, как Гензель, с тонкими морщинками вокруг глаз и у рта.

— Дальше я сама, Дорен. Спасибо.

Дорен толкает меня вперёд, и я спотыкаюсь прямо в объятия женщины.

— Уинни Дарлинг, — говорит она, глядя на меня сверху вниз, словно я кусок мусора, испачкавший её одежду. — Рада наконец с тобой познакомиться. Я твоя тётя Гретель.

А затем вперёд выходит мужчина, прижимает к моему рту мокрую тряпку, и всё погружается во тьму.