Я остро ощущаю остаточную энергию, пропитавшую стены старого викторианского дома из дранки и штукатурки. Она липнет к коже, словно дым. Отчаяние. Безысходность. Голод и любовь. Комнаты заполнены новой мебелью, на окнах висят новые шторы, но воспоминания и магия остались. Сколько бы краски и герметика ни ушло на этот дом, всего скрыть невозможно. Если присмотреться, до сих пор можно увидеть защитные символы, вырезанные на дверной раме, или едва заметные мазки сигилов под свежей полуматовой краской.

Дарлинг заметно съёживается и ощетинивается, переступая порог, и уже не впервые за эту ночь я задаюсь вопросом, не совершили ли мы ошибку, отправившись сюда. Не знаю, что бы произошло, если бы Гензель не появился.

Но какого хрена он вообще появился? Почему пошёл против других Убийц Ведьм, а потом поклялся сам найти Мерри?

Где-то на задворках сознания у меня не умолкает тревожный звонок, от которого никак не получается избавиться.

Я хочу забрать Дарлинг обратно в Неверленд, но теперь не уверен, что где-либо будет безопасно.

Я должен был это предвидеть.

— Налейте ей выпить, — говорю, не обращаясь ни к кому конкретно.

Но Вейн уже направляется в столовую, где во время нашего прошлого визита мы поставили барную тележку. Я слышу характерный хлопок пробки, вылетающей из графина с виски, а затем звук щедрой порции, которую он наливает ей в стакан.

— Идём, Дарлинг, — я веду её в противоположную сторону, в гостиную. Там стоит большой секционный диван, изгибающийся буквой «Г» вдоль комнаты, а в центре — кофейный столик ручной работы из грубо обработанного дерева. Кас включает лампы, а затем подключает гирлянды, дугами протянутые туда-сюда под потолком, потому что Дарлинг ничто не любит так сильно, как гирлянды.

Я включаю телевизор и бросаю пульт Башу.

Её любимый, — одними губами говорю ему, и он кивает, открывая поиск.

— Всё будет хорошо, — говорю ей, пока её взвинченная энергия пропитывает воздух.

Она опускается на диван и скрещивает руки на груди. Вся напряжена до предела, но выглядит измученной, словно могла бы проспать день или два.

Уинни ничего не говорит, но затем Баш находит её любимый фильм и нажимает кнопку воспроизведения, и на её губах появляется призрачная улыбка.

С началом музыки по экрану пролетает старая сова, нарисованная компьютерной графикой.

Вейн входит в комнату и протягивает ей стакан виски.

— Вы уже перебарщиваете, — говорит она, но делает солидный глоток.

— Не бывает такого, — я наклоняюсь и заставляю её поднять подбородок. — Всё будет хорошо.

— Почему вдруг всё пошло наперекосяк?

Не уверен, что Уин намеревалась так прямо признаться в напряжении и тяжести, которые на неё давят. Сначала Дорен и фейри пытаются лишить её законного места рядом с близнецами. Теперь это: её мать похищена, а её собственной жизни угрожают.

Сову на экране сменяет девушка, разыгрывающая в парке собственную фантазию. Дарлинг смотрит на неё, но я не могу понять, действительно ли она видит фильм.

— Дарлинг. Посмотри на меня.

Её взгляд скользит вверх, и она вздыхает, приподняв плечи.

— Мы всегда находили выход. Разве нет?

— Да, — сглатывает она.

— И сейчас тоже найдём.

— Но почему они хотят моей смерти? Им стоит спросить Дорена. Я никто.

Вот в чём она ошибается. Для стольких людей она значит очень многое. Думаю, именно поэтому Дорен хочет от неё избавиться. Потому что он знает: Уинни Дарлинг рядом с близнецами, со мной и Вейном за спиной, превратит нас в силу, которую невозможно остановить.

А слабых мужчин до ужаса пугают сильные женщины.

— Мы с этим разберёмся, — снова говорю я и целую её. Она подаётся навстречу поцелую, радуясь возможности отвлечься. Но не сейчас. Ещё рано.

Нам с Вейном нужно слишком многое обсудить.

Я киваю близнецам, и они опускаются по обе стороны от Дарлинг. Баш приготовил миску попкорна, ещё одну любимую вещь Дарлинг, и она берёт горсть, отправляя один кусочек в рот.

Я встречаюсь взглядом с Вейном и жестом велю ему следовать за мной наружу, на заднее крыльцо.

Стрекочут сверчки, а в паузах между ними подают голос несколько древесных лягушек. Вейн достаёт сигареты и предлагает одну мне. В его руках вспыхивает зажигалка, резкое оранжевое пламя освещает грани его лица.

Дым заполняет ночь.

— Какого хрена вообще происходит? — ровно спрашивает он.

— Появление Гензеля удивляет.

— Ещё бы, — он наклоняется над перилами крыльца, положив предплечья на ограждение. — Ты раньше с ним сталкивался?

— Конечно, — я опускаюсь в кресло, стоящее в углу. — Много лет назад, в Винтерленде, в отдалённой деревне за пределами города. Они охотились на одну из лесных ведьм, которая якобы выманивала детей из постелей. Я был там в поисках одного из Потерянных Мальчишек, которого забрала команда пиратов. Гензель подошёл и спросил, продолжаю ли я забирать Дарлинг, и я ответил, что да. Он презрительно скривился, словно никогда в жизни не слышал ничего отвратительнее.

— Тогда зачем ему приходить нам на помощь? — Вейн оглядывается на меня через плечо.

— Я, блядь, не знаю.

— Думаешь, это уловка? Он притворится, что на нашей стороне, а в последний момент предаст нас?

— Он легко мог сделать это сегодня ночью. Зачем отпускать нас? Зачем всё затягивать?

— Не знаю, — он затягивается и выпускает дым в ночь. — Ничего из этого не имеет смысла.

— Ты когда-нибудь с ним пересекался?

— Да.

— И?

— И… бармаглоты невосприимчивы к их светящимся осколкам костей.

— Погоди… это значит, что бармаглот выходит наружу, когда осколок подавляет Тень?

— Нет. Это работает не так.

— Как думаешь… если бы ты отказался от Тени…

— Нет, — перебивает он меня.

— Это дало бы нам преимущество, Вейн.

Он качает головой и подходит ко мне, садясь в кресло напротив.

— Я не откажусь от Тени. Во-первых, я не знаю, что это сделает с Уин теперь, когда мы так долго её делим. А во-вторых, если она вдруг окажется отдельно от нас… — он замолкает, и этот кошмарный сценарий тревожит нас обоих. — Тень сохранит мою связь с ней. Сейчас это единственное, в чём мы можем быть уверены.

— Нет, ты прав. Коди достанет камни, — киваю я и затягиваюсь.

— Я этому мужику не доверяю ни на йоту, — фыркает Вейн.

— Я тоже. Но, опять же, других вариантов у нас почти нет.

На мгновение мы замолкаем, и тишину заполняет монотонный стрёкот сверчков. Но один вопрос уже давно не даёт мне покоя, и я не могу удержаться от того, чтобы его не задать.

— Ты чувствуешь, что у неё в голове?

— Она перегружена.

— Это я заметил.

— И напугана.

— Да.

— Но не смертью.

— Тогда чем? — я докуриваю сигарету.

— Не знаю. В этом есть оттенок потери.

— Её мать?

Он качает головой.

— Мы, — предполагает он. — Что-то во всём этом: Дорен, её мать, возвращение сюда, старые раны, которые снова раскрываются, и старые страхи, всплывающие на поверхность.

— Нам стоит её успокоить.

— Ты предлагаешь то, что я думаю?

— Это отвлечёт её.

Он кивает и бросает всё ещё горящую сигарету в старый цветочный горшок, наполненный дождевой водой.

— Она и правда любит стоять на коленях.

— Не так сильно, как я люблю видеть её на них.