Наш современник Пётр Смирнов[4] известен в рамках поля литературы, хотя сам с ним связан крайне косвенно. В 1993 году вышла его книга «Будуинские холмы», подготовленная поэтом-«метареалистом» Александром Ерёменко, писавшем о Смирнове в послесловии к его книге: «Оказывается, поэтический образ, суть поэзии, остаются чем они есть, совершенно свободно деформируя все каноны, все условности не только закодированного материалистического сознания <…>, но и, казалось бы, безжалостной госпожи грамматики. Поэтический образ выдерживает давление и этого суперпресса, не плющится и под этим безжалостным катком, но взламывает, разламывает его на части»[5].

Ерёменко сетует на тотальное невнимание к наивной поэзии (в отличие от наивного изобразительного искусства, вошедшего в исследовательский и экспозиционный обиход), и это во многом правда – по крайней мере на момент написания послесловия (хотя и с существенными оговорками, касающимися скорее филологии, нежели издательско-редакторской практики). С тех пор наивная поэзия (как и сознательный примитивизм, в возможности самого существования которого Ерёменко, впрочем, сомневается: «Подражать ему, стилизоваться под него невозможно»[6]) стала гораздо более востребована исследователями, однако больше в рамках исследования «исторического авангарда» или «постфольклора», а не новейших поэтических практик, внеположенных по отношению к полю профессиональной словесности, но принципиально авторских.

Составившие книгу Смирнова стихотворения могут быть определены как мифологизированная наивная лирика; здесь соприкосновение двух миров – чуть ли не главный мотив: «В богах / Искал любовь свою атроду / Но слыша толька на губах / Покинув край олединелый // Затронув камень гробовой / Нашаг ступая вкрай беспечный / Незная как пертсобой / Еще молчал вотьме живой. // Иди иди / Здесь нет порога / Не нада толька говорить / Не зная как услышал многа»[7].

В этом же ключе написана и неопубликованная до сих пор «Сказка-мистерия» Смирнова[8] – грандиозная поэма, в которой смешаны мотивы Книги Бытия, Нового Завета, апокрифов ранних христиан, русских народных сказок, сказок Пушкина и т. д. При этом здесь нельзя говорить о стилизации – автор рассказывает именно «как было на самом деле»[9], создавая, так сказать, «мифологическое время второго порядка»: «Всёли ты сказал при нём / У царя горит агнём / А ево она забыла / Если правда разлюбила / Только нет ему ответа / Посулил дары за эта / Да в придачу быть в лесу / Если правду молвил псу / За подачу этих слов / На держи смаих даров / И халёными руками / Сыпанул слуге дарами / Да не злат кнагам упал / Красный камень вазгарал / Долга ждать нам не придёца / Скора ведьмая завётца / Да луна под а блаками / Там увидемся глазами»[10].

Наивное творчество Смирнова завязано на мифопорождении архаического типа и отнюдь не сводится к «фонетическому письму», которое здесь, впрочем, предстаёт важнейшим маркером «неприру-ченности», «дикости», «естественности» текста при всех утопически-руссоистических обертонах подобных представлений[11]. Перед нами, говоря очень упрощённо, тип автора-«визионера» (в юнгов-ском смысле), существующего, однако, не в противопоставленности рациональному типу художественного творчества (подобно Гёльдерлину, Рембо и пр. авторам, которых обычно называют в данной ситуации) и тем более не в контексте создания альтернативной художественной процессуальности (как сюрреалисты, обэриуты и т. д.), но вообще вне (и в определённом смысле до) тех или иных модерных или антимодерных художественных конвенций. Литературная классика воспринимается здесь наряду с архаическим мифом как вневременной образец, существующий всегда и одновременно здесь-и-сейчас, а не как структура притяжения или отталкивания.