— А «Соли» вы знаете? — спросила милая девчушка лет двадцати.

— «Соли»? — спросил Высоцкий, оценив просительницу.

Их было трое. Симпатичные.

— Мы «Соли» знаем? — спросил он меня.

Я кивнул.

— Мы «Соли» знаем, — сказал Владимир и улыбнулся.

— А вы, точно, какой-то певец! Я вас в Москве на афишах видела, только имя забыла.

— Володя меня зовут.

— А фамилия? — продолжила допытываться знающая.

— Фамилия моя слишком известна, — сказал Высоцкий, делая жест, как поправлял волосы Куравлёв в фильме «Иван Васильевич меняет профессию».

— Куравлёв, — сказала вторая и, выпучив глаза, зажала свой рот ладонями.

— Дура, что ли? — отреагировала третья девчушка. — Куравлёва не знаешь?

— А у них и номера московские на машине, — сказала первая.

— Так, э-э-э, вам «Соли», или покататься? — спросил Высоцкий.

Девчонки все разом рассмеялись.

— Соли-соли, — сказала третья.

— Тогда присаживайтесь в зрительный зал, — произнёс Владимир бархатным баритоном.

— Он, — точно артист, — сказала первая студентка.

Я тронул струны и девчонки, как подкошенные, упали на песок.

— «Salut»[1] — начал своим голосом околдовывать публику, коей прибавилось, Высоцкий.

Высоцкий сам сыграл и исполнил «Ça va pas changer le monde»[2], «Il faut naître à Monaco»[3], «Le Jardin du Luxembourg»[4], «À toi»[5] и «L’été indien»[6]. Я лишь подыгрывал.

— На этом мой репертуар французских песен исчерпан, — сказал Высоцкий и поклонился.

Публики уже собралось достаточно много. Кто-то из парней приволок ещё две «катушки» и народ расселся на них.

— А какой у вас весь репертуар? — спросил кто-то из парней.

— Весь? — усмехнулся Владимир и, сделав ударение на «е», предложил. — Могу Гамлета почитать.

— Гамлета и мы можем почитать, — сказала одна из вновь прибывших девушек. — Мы на филологическом учимся.

— У вас в репертуаре есть «Гамлет»? — спросила ещё одна филологичка. Они рядом сидели. Три девчонки.

— Есть, — грустным тоном арапа из «Сказа про то, как царь Пётр арапа женил», ответил Владимир.

Фильм вышел в прошлом семьдесят шестом году. В спустившихся сумерках загорелое лицо Высоцкого очень походило на тот образ и среди зрителей прошёл шёпоток: «арап Петра», «Высоцкий»… А филологичка сказала:

— Так вы Владимир Высоцкий?

— Да, — таким же грустным тоном ответил Высоцкий.

Такого взрыва, который вдруг взорвал остывающий воздух, я не ожидал. Не ожидал и Владимир, потому, что вздрогнул от рёва, что разнёсся от нашей палатки на всю Шамору: «Высоцкий!»

Молодёжь орала и скандировала его фамилию минут пять. Народу было столько, что казалось, что к нам стянулась вся Шамора, и люди всё прибывали и прибывали. Они начали скандировать: «Песен! Песен! Песен!»

Мы с Высоцким по-настоящему были испуганы.

Потом рядом раздался спокойный, до боли знакомый голос:

— Да-а-а-а-а-а… Оставь вас одних…

— Ирина, — с облегчением выдохнул Высоцкий. — Что делать? Они просят песен!

— Вы открыли ящик Пандоры, — сказала она и усмехнулась.

— Что делать, Ириша? Я же их не перекричу!

— Эх, что бы вы без меня делали? — сказала она и сказала за спину. — Устанавливайте, мальчики.

«Мальчики» — крепкие строгие мужики — подняли и поставили на «нашу» катушку звуковую колонку, на другую, согнав публику, поставили стойки с микрофонами.

— С этой катушки ты не грохнешься? — спросила Ирина Юрьевна Владимира.

Высоцкий ловко запрыгнул на деревянный круг с дыркой посередине. Я нырнул в палатку, где лежал найденный мной здесь кусок фанеры, и, вытащив его на свет, прикрыл дыру.

— Нормально, — сказал Владимир Семёнович. — Не пьяный же. Не свалюсь!

— Тогда пой. Радуй публику. Миша, подай ему гитару.

* * *

Высоцкий пел, радовал публику, «мальчики», обступив катушку, его профессионально охраняли, а мы с Ириной Юрьевной сидели под скалой метрах в пятидесяти и слушали, практически, один шум прибоя. Как шум моря умудрялся заглушать хриплый голос, разносившийся через мощную акустику, для меня оставалось загадкой. Белый шум, мля.

— С тобой совсем не скучно, Миша, — сказала Ирина Юрьевна без тени сарказма, словно просто констатируя известное.

Я промолчал.

— Я ведь слышала сейчас его исполнение песен Джо Дасена. И мне понравилось. Полагаю, что и другим женщинам понравится, не только этим, э-э-э, студенткам. Ведь его песни, честно говоря, не для женщин. А эти… Это очень правильный ход. Ты специально придумал? Вспомнил, что бытие определяет сознание? Такие песни могут успокоить его. Если он примет их.

— Думаю, примет, — сказал я. — Это ведь французский, а не русский, язык. И ему есть, для кого их петь.

— Только…

Ирина вздохнула.

— Хороших песен мало. Даже французских. Тот же Джо Дасен в семьдесят четвёртом году едва не покончил собой. У него не было нормальных песен, пока он не наткнулся на Кутуньо и Паллавичини.

— Поискать надо, — неопределённо сказал я. — Во Франции много композиторов.

— В будущем поискать? — спросила Ирина, пытаясь разглядеть мои глаза.

Я промолчал.

— Ты так и не расскажешь про себя ничего?

— Всё давно рассказано, — вздохнул я. — Мне нечего добавить. Я как на ладони. Ничего не прячу. От вас с Юрием Владимировичем не прячу. Не вижу смысла.

— А ты не боишься, что кто-нибудь кроме нас с отцом узнает про твой секрет. Выкрадет тебя и станет «доить». Чтобы ты не сопротивлялся, возьмут в заложники близких.

Я помолчал.

— Боюсь! — сказал я честно.

— Так зачем же ты направо и налево размахиваешь своими способностями.

— Где это я размахивал? — удивился я.

— Зверей, зачем привёл в лагерь?

— Случайно получилось. Тогда не знал, как им запретить.

— Сейчас знаешь?

— Сейчас знаю.

— Не исцеляй больше никого. Что бы ни случилось. Привыкай жить с этим. Даже врачи не кидаются спасать всех.

— И это — неправильно, — сказал я.

Молча послушали опускающуюся на Шамору ночь.

— Тебе, если ты хочешь применять свои способности, лучше стать врачом. Я, кстати, видела того Николку, которого ты, хм, оперировал, и говорила с ним. Я, конечно, не поверила. Но и следов, которые бы остались от медвежьих когтей он не показал. Только смеялся. Улыбка у него хорошая.

Она замолчала, ожидая, что я скажу, но я молчал. Думал над её словами.

— Значит, то, что он сказал — правда, — со вздохом сказала Ирина Юрьевна.

— Про медицинский вуз я тоже думаю. И даже не о вузе, а о среднем медицинском образовании.

— О среднем? — удивилась Ирина.

— А зачем мне высшее? Образование мне нужно для изучения анатомии. Чтобы хорошо знать, строение человека. Я это понял, когда Николкой занимался. Лепил, хм, как с завязанными глазами.

— Со средним образованием тебя в какую-нибудь деревню отправят. Фельдшером.

— Ну, и нормально, — сказал я, пожимая плечами. — В Красный Яр уеду.

— Там ты уже всех вылечил, — не весело хмыкнула Ирина Юрьевна.

— Тогда в какое-нибудь другое село.

— Ты такой не амбициозный? Неужели тебе не хочется жить в Москве?

— Зачем? — искренне удивился я. — Чтобы просто жить и Красного яра достаточно.

— Ну… Ходить в театры? Встречаться с интересными людьми…

— Это с кем?

— Странный ты, — сказала Ирина так, что я рассмеялся.

— Что вы говорите? Неожиданный вывод!

Потом я перестал смеяться.

— Я такой странный, Ирина Юрьевна, что мне хочется вернуться в тайгу и жить с волками. Чтобы не демонстрировать свою странность. Ведь вы совершенно правы. Скоро может случится взрыв. Как случилось сегодня, когда узнали Владимира Семёновича. Бах! И все рванут ко мне. Представляете? Я ведь не могу, как вы говорите, не исцелять. А за это, некоторых целителей, на крестах распинали, помните?

— Ты себя позиционируешь с «Ним»? — спокойно спросила Ирина.

— Да, ни Боже мой!

Я перекрестился.

— Скорее, я лжемессия. Правда я не обманываю никого, не объявляю себя ни миссией, ни пророком, но ведь сама моя, хм, э-э-э, «странность» может ввести людей в заблуждение.

— Да ты и о вере иногда высказываешься. Да и пророчишь…

— Я пророчу, если это так назвать мои рассказы о будущем, не о человечестве в целом, а об одной стране.

— Извини. Я попробовала пошутить.

— Неудачное вы выбрали время для шуток, — буркнул я. — Мы же о серьёзном…

— Извини. По-моему, мысль о среднем медицинском образовании здравая.

— И мне всё равно нужна практика прямо сейчас, — сказал я. — Именно в хирургии. Мне кажется, что в ней я смогу научиться контролировать свои действия.

— А мне кажется, что тебе не стоит торопиться.

— Вы не представляете, как чешутся руки, — сказал я. — Мне и раньше нравилось ощущать под пальцами чьё-то тело. Нравилось делать другим массаж. Не знаю, откуда это? От отца, это понятно, но и в…

Я хотел сказать, что и в зрелости, мне нравилось этим заниматься. И многие отмечали, что мои пальцы, вроде, как бы, проникают сквозь кожу. Но тогда я должен буду рассказать Ирине про себя всё. А я этого почему-то не хотел делать. И про чешущиеся руки я не преувеличивал. Как хорошо было с волками. Я мог мять их сколько угодно. Они только «балдели». Но и то, пресыщаясь, уходили. Но волков было много. В конце-концов они все распробовали мой массаж и получили полное исцеление. И Шерхан… На тигра я просто садился верхом и мял его, как тесто. А он в буквальном смысле растекался под моими руками. И я привык к этому. А сейчас. Кого мне мять? Окончить курсы лечебного массажа?

И тут меня осенило. Точно! Получить среднее медицинское образование и пройти специальную подготовку по лечебному массажу, а потом и по спортивному. И работать с нашими спортсменами! Спортивный массаж я «в своё время» изучал, применял и знал, что без него многие наши спортсмены не показали бы таких высоких результатов. И об этом говорили они сами, спортсмены — победители чемпионатов мира и олимпиад.

Фактически приняв решение, я облегчённо вздохнул.

— Что-то придумал? — спросила Ирина.

Её голос прозвучал, как шелест накатившейся на берег волны успокоившегося моря.

— То и придумал, что сказал. Поможете сейчас в медучилище поступить? Экзамены вступительные я сдам. Только закончились они.

— Сейчас? — недоумённо спросила Ирина Юрьевна. — Вряд ли у меня получится. Да и представляешь, какая поднимется волна? Оно тебе надо? В Москве может быть и получилось у Юрия Владимировича, но он противник, э-э-э, всего этого. Поступай на следующий год. После десятого класса берут сразу на второй курс. На первом всё равно только общеобразовательные предметы будут. Так хоть нормальный аттестат о среднем образовании получишь. Ты же хорошо учишься. Потом поступай в мединститут. Там и военная кафедра есть. Всё в жизни пригодится. Дар, извини, даром, но жизнь штука не предсказуемая. И встречать тебя в ней будут не по одарённости, а по одёжке. В смысле, по аттестату и другим документам. Это потом люди оценивают человека по его способностям и деловым качествам. А ведь ты мог бы подняться до врача всесоюзного значения. Вдруг тебе удастся разобраться в своём даре и создать новую методику исцеления. Ведь существует же иные способы лечения. Восточная медицина, например…

Помолчали. Резон в словах Ирины Юрьевны был. Я не знал, что первый курс в медучилище посвящён школьной программе.

— Тогда какой смысл дёргаться? — подумал я.

Да. Я именно, что дёргался. Я почувствовал, что могу поддерживать исцеляющий контакт при движущихся руках. Главное — удерживать его мысленно. На пользу пошли массажные процедуры волкам и Шерхану не только им, но и мне. Чуть больше я узнал о своём дале и хотелось узнать ещё больше.

— Не надо торопиться, — мысленно сказал я сам себе.

— А зачем на машине оставили номера Московские? — спросил я, чтобы сменить тему.

— Не оставили, а поставили, — уточнила Ирина. — А зачем тебе эксцессы на дороге? Говорю, же, жизнь такая сложная штука. В ней так много подводных камней. И один из них — чиновничий произвол. А так… Слухи о тебе, как о целителе расползутся всё равно… Ты же, не удержишься. Ребятам-самбистам массаж будешь делать. Я бы тебе посоветовала почитать про точечный массаж китайцев и японцев. Я передам тебе книги. Можно на его эффект ссылаться при исцелении. Главное — «правильные» точки нажимать.

Я знал точечный массаж и практиковал его раньше, но большого проку от него не видел, если честно. Хотя, кое-что у меня получалось. Но Ирина былаправа. Восточной ересью можноприкрыть эффект исцеления. Оставить ложный след, как говорится.

— Согласен. Буду признателен, — сказал я и посмотрел на часы. — Скорее уже закончилось это представление.

— Сам закрутил, — сказала и похихикала Ирина. — Но мне показалось, что ты сам хотел попеть со сцены. Я ведь увезла тебя от вашего фестиваля. У тебя, кстати, очень хорошо получается. У тебя очень приятный тембр и проникновенный голос. Под него, наверное, хорошо засыпать.

— Ха-ха-ха… Вот это комплимент! — рассмеялся я.

— Почему нет? — удивилась Ирина. — Будоражить любой может, а вот успокоить, — не каждому дано. Я, например, рядом с тобой прихожу в состояние абсолютного покоя.

— Не убедила. Зажигательные песни тоже нужны. Но у меня они не получаются.

— Зато у тебя получилось организовать вот это, — Ирина махнула рукой в сторону собравшейся толпы, светящей карманными фонариками и подпевающей песни Владимира Семёновича.

Вдруг песня про «корабли постоят» смолкла и раздалось: «Спасибо, друзья! Выпрекрасные слушатели», а потом голос кого-то другого: «Всё, товарищи! Владимир Семёнович устал. Будем к нему милосердны!».

— Милосердие — поповское слово, — произнёс я, машинально, отмечая, что фонарики задвигались не из стороны в сторону, а поступательно-отступательно.

От нашей палатки отделилась фигура и подошла к нам.

— Вот вы где? — сказал, отдуваясь, словно пробежал двадцать миль, Высоцкий.

Он остановился рядом снами и сел на траву лицом к морю. Закурил.

— Умотался, — сказал Владимир.

— Хм! Два часа без передыху! — сказала Ирина. — Нормально себя чувствуешь?

— Глотка подсела. Нормально.

Он обернулся ко мне.

— А ты говорил, молодёжь… Фирма нужна…

— Так была же фирма, — подумал я, но не возразил.

Помолчали.

— Хорошо получилось! — произнёс Высоцкий возбуждённо, продолжая смотреть на чернеющее и шуршащее во тьме море.

— Искупаться не хочешь? — спросил Владимир, обращаясь, почему-то ко мне. — Девчонки зовут.

— Понятно, — подумал я и сказал. — Не… Спать уже хочу. Да и подмёрз. Что-то.

— А из меня жар прёт! — воскликнул Высоцкий. — Пойду тогда.

— Ты только одежду в машине оставь, — сказала Ирина. — Халат свой возьми. Сопрут твои джинсы.

— Фу, Ириша! Какая проза! — сказал, поднимаясь Высоцкий.

— Это проза жизни, — вздохнула Ириша. — И по чужим палаткам не шляйся. Миша в большой палатке сегодня спать будет. Правда, Миша?

Я промолчал.

— Э-э-э… Там про тебя спрашивала одна…

— Не совращай малолетних, ловелас. Всё Марине расскажу.

— У нас с ней договор, — хмыкнув, сообщил Высоцкий. — Всё, я пошёл, тогда.

— Халат надень. И паспорт сначала спроси.

— Они студентки.

— Техникума?

— Вредина! — смеясь отрубил Высоцкий. — Люблю, целую.

— Пошёл вон!

— Ухожу-ухожу-ухожу…

Высоцкий растворился в темноте.

— Пошли уже, — вздохнула Ирина Юрьевна. — Надо же, какая темень, ничего не вижу. Где луна делась?

— Тучи затянули.

— Дождь будет?

— Сезон тайфунов.

— У вас то туманы, то тайфуны… Как вы здесь живёте?

— А у вас то жара, то холод. Наполеон то от жары страдал, хе-хе, то от мороза. Германцу тоже досталось…

Я взял Ирину Юрьевну за руку и повёл к высокой, светившейся изнутри, палатке, у которой, как часовые, маячили две фигуры.

— Не вернётся Владимир Семёныч сегодня в палатку. Пойду я к себе, — сказал я.

— Если что, тебе в том же углу постелено. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Однако, вместо того, чтобы уснуть, я взял гитару и пошёл по берегу мимо редких палаток и костров. Ещё не хватало, спать в такую ночь.

[1] https://rutube.ru/video/314bbd734e0341f3d585dcbe187dad62/?r=plwd

[2] https://rutube.ru/video/747ce6e8ace3957eeacd0e6bd7ab1f71/?r=plwd

[3] https://rutube.ru/video/da798b8c724da00d20a15a9bcd7f00b3/?r=plwd

[4] https://rutube.ru/video/33840c84267e413de82cec9208dfb99a/?r=plwd

[5] https://rutube.ru/video/4a50a5382a2762ebc94aed77f8d9da73/?r=plwd

[6] https://rutube.ru/video/7c233feb08a8dd4b6b6d84535e495fd7/?r=plwd