— А вот и Михаил с Ириной, — встретил нас радостным возгласом Высоцкий. — А я Марине свои новые песни играл. Из твоих, тех, что ты на французском написал.

— Очень хорошие песни, — сказала Марина, глядя на меня слишком пристально, словно стараясь что-то во мне разглядеть.

— Вы словно бы жили во Франции, — сказала она по-французски. — Вы знаете язык?

— Очень слабо, — сказал я.

Во Франции я бывал не раз, и привык в стране пребывания хотя бы самые «нужные» фразы на языке «аборигенов» знать. На уровне: «как пройти в библиотеку». Благо, что из интернета можно было выбрать, распечатать и использовать в общении. Сейчас я эти фразы помнил. Вообще, я многое помнил из моей прошлой жизни, что знал и чем пользовался на момент переноса. А тут ещё молодая и всё впитывающая память…

Я задумывался о том, где и в чём хранились мои знания при переносе, но по тому, как я пользовался «воспоминаниями», которые не все были моими, я предположил, что знания эти не совсем мои, а «облачные». То есть, где-то на «облаках» у каждого человека есть запасные хранилища. Вот ими я пытался научиться пользоваться. Но пока слабо получалось даже в своём хранилище разобраться. Но если сконцентрироваться, как я сегодня ночью, то можно очень даже неплохо «поживиться».

Например, я «вытащил» оттуда все мои любимые музыкальные композиции в «оригинальных» аранжировках. Сейчас они у меня «внутре» играли, как на проигрывателе. Я очень воодушевился предложением Юрия Владимировича, сделать качественную «подпольную» запись и поработал над собой.

— У тебя и так, на простой гитаре, получается весьма прилично. Очень приятный тембр и очень ты, м-м-м, душевно поёшь. Как Высоцкий. Только у негопесни все тяжёлые. Ну и голос, да. А у тебя, хоть и с грустинкой, но лёгкие.

— Ага, — подумал я. — Вы ещё не знаете, как я могу тоской придавить любую, даже весёлую песню. Хе-хе…

Была у меня такая особенность песнопения. Я чуть-чуть притормаживал ритм, и с моей «душевностью» весёлые песни получались грустными. Было что-то магнетически-гипнотическое в моём голосе. Наверное осталось от практики ведения коллективных посттренировочных медитаций, когда я «задушевным» голосом отправлял своих спортсменов в сон. А медитациями я занимался с детства. С класса восьмого уже на «серьёзном» уровне. Вот оттуда и моя всепроникающая душевность. Да… Ещё очень любил читать кому-нибудь книжки вслух. Как в школе на уроках литературы — «по ролям». Всё человеческие поступки и поведение имеют своё объяснение и свои первоосновы.

Вот я после слов товарища Андропова и воодушевился. А что мне, трудно что ли напеть? Да, мне приходилось по два часа музицировать на рыбалке или на охоте. И главное что, мужикам нравилось. Слушали. Пили, разговаривали о своём, слушали, а я, как магнитофон, играл и играл… Мне это было в радость. Попеть для души. Одному дома петь скучно, хотя и пел, да… Бывало. Но редко.

А сейчас, особенно после того, как я сегодня ночью вспомнил все песни с аккордами и их оригинальное звучание я легко мог их исполнить в пару микрофонов. А потом на голос можно и инструменты наложить. Светлане нравилось как я играю и пою, вот она и заставляла меня музицировать. Она даже несколько «моих» песен на аккордеоне разучила. Я показал. Раскладка клавиш-то фортепианная. Вот я и наиграл. А Светлана записала ноты и подобрала «левую руку». Теперь она запросто играла: «Снилось мне», «За тех кто в море», «Ночную птицу», «Музыканта».

А я, кстати, после сегодняшней, почти бессонной ночи, надумал прикупить какие-нибудь электронные клавиши. Вспомнил, что в этом семьдесят седьмом году в Японии компания Yamaha, выпустила синтезатор CS-80, который стал первым японским электронным инструментом, который получил широкую известность. Имелся он и у моих друзей-музыкантов из ВИА «Баллада» в восемьдесят первом году.

Но он весил под сто килограммов, и мои друзья музыканты скоро от него отказались, приобретя тоже старенький но гораздо легче Sequential Prophet 5, которым они пользовались очень долго. Sequential Prophet 5 выйдет в семьдесят восьмом…

— Но зачем мне синтезатор? — думал я ночью. — Мне бы обычные клавиши. Роланд какой-нибудь простенький.

Я видел их в каталоге, но пропустил мимо. Теперь задумался, поняв, что тяга к песнопению во мне не истребима. Так зачем ей противиться. Другое дело, что на «большую» сцену мне совсем не хотелось. Это нужно иметь очень много времени и очень крепкие нервы. А вот наиграть-напеть… Почему бы и нет?

— У вас получились очень душевные песни, — продолжала нахваливать меня Влади. — Я ведь тоже пою со сцены. Может быть и мне вы что-нибудь напишете?

— Может быть. Почему бы и нет.

— Чем это у вас так вкусно пахнет? — перебила нас Ирина Юрьевна.

— Марина привезла баварские сосиски в банках. Пробуем.

— Меня удэгейцы научили делать сосиски. Они заготавливают оболочку для колбас, заполняют рубленным мясом с приправами, а потом коптят, варят. Такой колбасы в магазине не купишь. И, главное, что суеты почти нет.

— В ФРГ многие готовят свою колбасу. У нас во Франции продаётся в магазинах эта оболочка засоленная в банках, но мало кто занимается колбасоварением.

— Не только в ФРГ и ГДР колбасу сами варят, но и в Югославии, Венгрии, Болгарии.

— Везде, где есть хотя бы зачатки капитализма, — сказал Высоцкий, — есть фермерские продуктовые производства. Почему у нас так не сделать?

— Не до собственного производства крестьянину, — сказал я. — Ему бы своё хозяйство хоть немного вытянуть. Кормов-то нет. Свиней хлебом кормят, да комбикормом ворованным на совхозных фермах.

Все уставились на меня, словно услышали нечто антисоветское. Я лишь пожал плечами. У себя в новом доме обязательно поставлю необходимое оборудование по производству колбасы. Я любил и люблю колбасу и мясо. И любил охотиться. Много охотился. Поэтому у меня дома была и полупрофессиональная мясорубка, и маленький куттер для перемешивания фарша, и прессонаполнитель, автоклав, небольшая вакуумная закаточная машина для жестяных банок, коптильня. И морозильно-холодильная кладовая, где хранилась вся, приготовленная мной, продукция. Нравилось мне мясное пищевое производство. И оно приносило неплохой побочный доход, между прочим.

Пожарили сосиски. Так себе продукт, если честно. Натуральные-то намного вкуснее консервированных. Пожарили мясо. Запили хорошим зелёным чаем, принесённым Ириной. Попели квартетом песни: «чёрного ворона», «ой, мороз-мороз», «из-за острова на стрежень».

Я спел несколько песен из «своего» казачьего цикла: «Под ольхой задремал Есаул», «Есаул-есаул, что ж ты бросил коня?», «И покрылся берег», «На Дону, на Доне», «Под зорю вечернюю», и «Вальс Бостон», и «Глухарей», «Извозчик», «Налетела грусть», «Скрипач ростовский Моня», «Утиная охота».

Я пел и пел, словно вдруг дорвался до гитары и песен, словно бегун, почувствовавший второе дыхание. Словно я дышал песнями. Не знаю, что это было. Но после сегодняшней ночи мне по-другому приходили песни. Мои пальцы сами «знали», где прижимать струны и как из них извлекать звук, щипком или боем. Раньше я не все песни играл и пел по памяти. Приходилось подсматривать в «песенник», выкладывая нужную страницу перед собой. Сейчас слова и ноты всплывали, а пальцы двигались сами. А это совсем другое дело. Когда не думаешь о том, куда поставить пальцы и читать полузабытый текст с листа.

— Слушай, брат Мишка, ведь это на полноценный диск. Даже на два. Один можно «Казачий цикл» назвать, или «На Дону, на Доне». А другой: «Вальс Бостон». Очень качественный материал, да, Марина? Записываться тебе надо.

— А вот сегодня и запишем, да, Ирина Юрьевна?

— Неплохие песни, — кивнула головой Ирина. — А ты не устаёшь совсем, что ли?

— Я же говорю, что он настоящий музыкант, — сказал Высоцкий. — Я тоже могу целый день гитару из рук не выпускать и глотку драть.

— Не-е-е, — сказал я и засмеялся. — Моя глотка долго не выдерживает. Часа два всего.

Мы сидели не на улице, там было неприятно слякотно, а в «северном флигеле-веранде», где имелась обычная дровяная кирпичная печь, столы, стулья. По своей сути флигель выполнял роль кухни, чтобы не нагревать комнаты во время приготовления пищи летом и не распространять запахи.

Дача была старая, большая, двухэтажная и, наверное, дореволюционная. Меня она не впечатлила, а Марина с Владимиром охали и ахали. Ах, Есенин, ах, Маяковский… Люди, как люди. Высоцкий — тоже кумир. Точно, не хуже Маяковского. И что кто-то вздыхает-охает? Про себя нынешнего, я вообще молчу, хе-хе. Как сейчас запою из магнитофонов! Хе-хе-хе… Памятник прямо сейчас можно ставить. Нерукотворный, млин.

Погуляли часов до двух. Я поспал даже. Внутри зимней дачи тоже было протоплено. Постели и диваны прибраны и застелены чистым бельём. Но я пристроился во дворе на солнышке, в кресле-качалке, в котором любили отдыхать и Есенин, и Маяковский, и ещё бог знает кто. Кто-то меня заботливо укрыл пледом и мне было жутко уютно, а на душе почему-то спокойно, что бывало очень не часто, а скорее даже редко.

Снилось мне неожиданно выпал снег[1]

В мире наступили тишина и свет

Свет и тишина, покой и белый снег

Жаль что это только снилось мне.

* * *

— Прозу начал писать, — сказал Высоцкий, когда мы расставались. — Роман. Рабочее название «Про девочек».

Владимир оглянулся на Марину Влади.

— Много у меня их было. Разные. И почему-то им всем нравилось рассказывать мне историю своей жизни.

Он пожал плечами и дёрнул щекой.

— Ты умеешь слушать, когда не поёшь, — сказал я, усмехнувшись.

— А пою я всегда, — рассмеялся Высоцкий.

— Но не в постели же, — «удивился» я.

— По пьяне обычно всё у нас случалось, — скривился Владимир. — А вот когда я с похмелья был, они мне и приседали на ухо. Столько историй накопилось! Мама дорогая!

— Дашь почитать? — спросил я, помня, что он так и не дописал этот, то ли роман, то ли повесть.[2]

— Немного напишу и дам. Следующим летом когда встретимся.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Если бы не ты, Мишка, я бы уже лежал прижмурившись. Спасибо тебе. И как это у тебя получилось?

— Да, на здоровье, — сказал я. — Ты сразу звони, если что.

— Иногда мне кажется, что мы с тобой даже не братья, а нечто большее. По крайней мере ты для меня. Да и я для тебя, наверное, не последний человек, раз ты со мной так возишься.

— Для меня ты, Владимир Семёнович, точно, больше чем брат.

— Спасибо, дружище!

Он приобнял меня за плечи.

— Значит сегодня в «Доме Радио» в девятнадцать? — спросил он Ирину Юрьевну, отводя от меня «намокший» взгляд.

Та кивнула.

— Я буду.

— Малая музыкальная студия, — пояснила Ирина. — На Малой Никитской.

Государственный дом радиовещания и звукозаписи осуществлял радиовещание по всем программам на СССР и зарубежные страны, звукозапись всех видов и жанров, копий магнитных записей для местного радиовещания и телевидения, тиражирование фонограмм на магнитной ленте, реставрационные работы по сохранению старых записей. «Дом» располагал специализированными студиями для производства записей и радиовещания из театров, концертных залов, со стадионов. В фонотеке насчитывалось свыше ста тысяч записей, которые использовалось фирмой «Мелодия» для выпуска грампластинок. В конце шестидесятых было расширено здание на Малой Никитской улице, к нему были пристроены большая концертная студия, два литературно-драматических блока, малая музыкальная студия. Вот в ней нас сегодня и ждали в девятнадцать ноль-ноль. И выделили аж целых два часа.

— Ты тоже свою гитару бери, — сказал я Владимиру Семёновичу. — Французские попробуем записать.

— И Марину возьму?

— Естественно!

Что-то во мне после этой ночи изменилось. Радость какая-то. То тревога грызла червём, а то вдруг полегчало. Мне вдруг почудилось, что я могу так же как и песни, вытянуть из «облака» другую информацию. Мою и не мою. Я же много чего и учил и просто читал. Но всего ведь не упомнишь. А своими ночными погружениями в междуречье, я вытянул из облака по музыке всё и не только знания, но и умения. И даже не вытянул, а подключился к облаку из которого вытягивал всё, что хотел.

Я даже попробовал сыграть на гитаре «Полёт шмеля» Римского-Корсакова, которого раньше пробовал учить и играть, но выходило очень криво. Сейчас, не смотря на то, что гитара была «тяжёлой», поучилось вполне сносно. Я даже подумал, что электрогитару всё-таки придётся тоже покупать. Раз уж пальцы зашевелились. Раньше с этим у меня были небольшие проблемы. Аккорды зажать ещё куда ни шло, а вот по ладам побегать это уже сложно, да…

Сейчас я ехал в гостиницу на «Жигулях» Ирины Юрьевны и пытался «вспомнить», что я читал из анатомии, когда изучал акупунктуру. Как и с музыкой практически ничего не вспоминалось, пока я не провалился в междуречье. А там уже в меня полилось, как из рога изобилия, но я снова тут же «выпрыгнул» обратно. Слишком уж поток информации был мощным.

После выхода «оттуда», я сидел с блаженной улыбкой и, прикрыв глаза, не только разбирал анатомический атлас, но и собирал из него объёмную модель хомо сапиенса.

— Ты доволен, — как кот, объевшийся сметаны, — сказала Ирина Юрьевна. — Выспался, что ли?

— И это тоже, — кивнул я, не раскрывая глаз. — Но, так-то, всё очень неплохо прошло. Ты же тоже отдохнула?

— Да. Хорошо было. Давно так не высыпалась.

— Ты тоже спала?

Мы с ней как-то незаметно после тайги перешли на «ты», но по имени и отчеству. Если один на один. А так, по ситуации.

— Даже на кровати. Отлично выспалась. Сюда бы на недельку…

Ирина Юрьевна вздохнула.

— В тайгу бы на недельку, — вздохнул я.

— Ты бы там, наверное, и жил?

Я покрутил головой и улыбнулся.

— Не-е-е… Мне бы ещё море в тайгу, тогда — да…

— И белый пароход.

— Ага, — сказал я и потянулся, точно, как кот.

Потянулся и пропел «барабаня» ладошками по коленям:

— Ах, белый теплоход, бегущая вода, уносишь ты меня, скажи, куда?

— Редкое зрелище: ты в хорошем настроении. С чего это вдруг? Из-за записи в доме радио?

— Так просто, — пожал я плечами. — Хорошо посидели. Владимир Семёнович молодец.

— Ты, как-то, м-м-м, с особым трепетом к нему относишься.

— Великое видится из далека, — сумничал я.

Ирина Юрьевна бросила на меня быстрый взгляд.

— Великое? Даже так? — спросила она и недоверчиво покрутила головой.

— Надо, Ирина Юрьевна, чтобы его двойной диск военных песен вышел к «Олимпиаде».

— Выйдет, — кивнула она. — Он его с оркестром записывать будет. Скоро и приступят. Там просто, м-м-м, некоторые вопросы возникли после его весеннего срыва. Но сейчас вопросы все сняты.

— Хорошо. Спасибо.

— Тебе спасибо.

— А мне-то за что? — искренне удивился я.

— Ну… Мог бы со своими «послезнаниями» и Зариными подношениями просто сидеть на попе ровно и молодёжь своими песенками смущать. На «Приморских» струнах своих выступил бы и… Здравствуй слава! Меня, дочку начальника КГБ, мог бы и не исцелять. Я бы, например, испугалась бы даже общаться с такой, м-м-м, структурой. Так многие и делают.

— Так я же не знал, что ты — это ты. Зара сказала, — дочь какого-то генерала… А в Москве мало генералов?

— А! Ну, да!

— А слава меня не очень интересует. Даже, можно сказать, совсем не интересует. 0Мне за державу обидно.

— Понимаю, — проговорила Ирина Юрьевна, копируя интонацию «товарища Сухова» из «Белого солнца».

Мы рассмеялись.

На самом деле я так и хотел делать. Почему и Зару за язык, как говорили в девяностых, поймал и притянул. Хотел «доить» потихоньку и сопеть в две дырочки, да потихоньку не вышло. Скорее всего, там, в первом магическом круге, где Зара меня пыталась выпотрошить, что-то произошло с моей силой.

* * *

Конец третьей книги.

* * *

[1] https://my.mail.ru/music/songs/%D0%B2%D0%BE%D1%81%D0%BA%D1%80%D0%B5%D1%81%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5–1979-%D1%81%D0%BD%D0%B8%D0%BB%D0%BE%D1%81%D1%8C-%D0%BC%D0%BD%D0%B5–94a37a2334c44e9d4f7d650258238353

[2]