Последний припев пел весь класс, и Лидия Фёдоровна тоже тихонько подпевала.

— Вот это песня! — заорал, как белый медведь в тёплую погоду Ерисов. — Настоящий шлягер!

— Тихо Андрей! Ты чего так возбудился⁈ — воззрилась на него русыня.

Она вообще-то была строгим учителем и к тому же — завучем, а это всё-таки статус, и то, что происходило сейчас на уроке — был нонсенс. Невероятное событие!

— Эту песню нужно срочно опубликовать в газете! — сориентировалась Наташа Терновая. — В «Комсомольской правде».

— Комсомолка не печатает таких стихов, — сказал Юра Алексеев. — Ей патриотичные подавай.

— Правильно, Наташа. Попробовать надо. Но начать лучше с наших газет. В «Рыбаке Приморья» с удовольствием возьмут, я думаю.

— Или «Тихоокеанский комсомолец», — вспомнила Терновая.

— Во! Правильно, Наташа, — поощрила учительница. — Очень хорошие стихи и песня. Молодец, Миша. Всегда у тебя хорошие сочинения получались.

— Писателем станет, — сказал Варёнчик.

— Поэтом-песенником, — добавил Грек.

— Да у него уже песен, как у дурака махорки, — сказал Лисицын.

Русыня поморщилась, как от зубной боли.

— Валера! Что за… вульгарность? Учишь, вас учишь…

Прозвенел звонок.

— Ладно! Странный у нас был урок, но интересный, — сказала Лидия Фёдоровна. — А ты, Миша, зайди сейчас к директору.

— Зачем? — удивился я.

— Про песни твои поговорим. Я только журнал занесу в учительскую и тоже спущусь.

— А давайте, я журнал отнесу, — предложила Ирина Новикова.

— А? Отнеси, Ира. Пошли, Миша.

Мы пошли. Светлана Яковлевна встретила нас удивлённым взглядом.

— Что-то натворил? — спросила директриса.

Русыня улыбнулась.

— Как сказать… Я по поводу той афиши Высоцкого, что мы обсуждали вчера. Вот полюбуйтесь. Это он. Повзрослел как, да?

— Шелест⁈ А ведь, точно, он. И в тех же джинсах, наверное. Они там как близнецы-братья с Высоцким.

Я даже обиделся за себя, что сам не видел плаката. Не видел, и не имею.

— И сейчас на уроке, Миша исполнил прекрасную песню собственного сочинения.

— Под гитару⁈ — удивилась Светлана Яковлевна.

— Да, нет, — улыбнулась Лидия Фёдоровна. — До гитары дело не дошло, но предлагаю, чтобы дошло. Предлагаю устроить творческий вечер.

— Чей творческий вечер? — не поняла Светлана Яковлевна.

— Его, — русыня показала пальцем на меня.

— Вы, Лидия Фёдоровна, извиняюсь, — директор школы, что-то хотела ещё сказать, но посмотрела на меня и нахмурилась.

— Иди, Миша на урок. Мы с Лидией Фёдоровной сами этот вопрос обсудим.

Я кивнул и вышел. Сам же отошёл к окну напротив кабинета и включив все средства коммуникации, какими владел, стал смотреть и слушать разговор директора и завуча.

Сначала директриса постучала себя по голове средними костяшками пальцев правого кулака.

— Вы, Лидия Фёдоровна, совсем с ума сошли? — тихо спросила завуча Светлана Яковлевна. — Какой творческий вечер? Ученика нашей школы? Он, что, лауреат премии Ленинского комсомола? Член союза писателей? Известный поэт? Вы читали его стихи?

— Читала, — спокойно сказала русыня. — Увидела у Татьяны Зориной в тетрадочке-дневнике. Там, где они записывают пожелания всякие, стишки… Вот и прочитала я там стихи, подписанные Шелестом. Сами стихи Зорина переписала, а подписал Шелест. Очень хорошие стихи: «Майский Дождь», «Осень» и ещё несколько. Зорина сказала, что сначала он сказал, что стихи написал какой-то парень по фамилии Шевчук, но… Я уверена, что это его стихи. Но даже и пусть они будут не его, но другие…

Завуч сделала паузу и со скрытым значением показала пальцем куда-то вверх.

— Я когда позвонила в филармонию и спросила, какого Михаила Шелеста они ждут на сцене с Высоцким, знаете, что мне сказали?

— Что?

— Что знать не знают, кто такой этот Шелест, но за эти концерты просила сама дочь Андропова. И что один концерт на Шаморе — бесплатный — уже прошёл с очень большим успехом. И что они собираются приглашать этого Артиста на гастроли. Они предположили, что это не фамилия, а творческий псевдоним. Но я-то ведь видела афишу. А сегодня пришёл он… Вы видели сами, как он… возмужал… и это он, да. Он и про вертолёт рассказал. Они, оказывается, на Бикин летали с Высоцким.

— Чего? — открыла рот директриса.

— Того, Светлана Яковлевна. И если нашему ученику протежирует сама Ирина Юрьевна, то оно точно стоит того. Даже сегодняшняя его песня стоит дорогого. И мы должны первыми распознать в нём талант.

— У меня что-то голова закружилась, Лидия Фёдоровна. А дочь, м-м-м, председателя, м-м-м, она кто?

— Какая-то известная в узких кругах журналист. Публикуется под псевдонимами.

— Понятно.

— Что им понятно? — подумал я, хмыкнув.

— Наверное, вы правы, — задумчиво произнесла директор школы. — И как вы его видите, творческий вечер?

— В виде концерта. Стулья расставим… Восьмые, девятые и десятые классы в спортзал войдут…

— А вы уверены, что у него песни, хм, правильные?

— А как может быть по-другому? Раз в филармонии разрешили.

— Ой не знаю… Хоть тексты попросите у него почитать. Вдруг там — Мандельштам.

— Вы и сами стихами заговорили, — улыбнулась русыня.

— Хм! Заговоришь тут! — сказала Светлана Яковлевна и вздохнула. — Я всегда от него чего-то подобного ожидала. Нестандартный ребёнок.

— Нестандартный, согласна. Вот она и вылезла его нестандартность. В песнях и стихах.

— И в спорте, — добавила директриса. — Это-то каким боком к стихам?

— Да-а-а… он слишком многосторонний. И рисует, и поёт, и пляшет, и вяжет, и шьёт.

— Нда-а-а… И вы стихами… Как бы нам всем не запеть про «море — священный Байкал и омулёвую бочку».

— Хм. Чертовщиной пока, вроде, не пахнет.

— Запахнет — поздно будет, — вздохнула директриса. — И… Вот, что… Посоветуйтесь в филармонии. Свяжитесь с ними. Если они хотели предложить Шелесту свою сцену, так может, лучше пусть они первые?

— Тогда теряется весь смысл нашего, хм, творческого начинания.

— Пусть хоть репертуар его проверят и утвердят. Как это у них делается? Я не знаю. И мы тогда…

— М-м-м… Хм! Да… Наверное, так будет лучше.

— Так будет правильнее, — директриса вздохнула. — А лучше, не лучше, — покажет время.

— Ну, вот! Без меня, меня женили, — подумал я, и не собираясь убегать от выходящей из директорского кабинета Лидии Фёдоровны.

— О! Миша! Ты не ушёл! Правильно сделал.

— Хотел дождаться. Я не понял на счёт творческого вечера…

— Всё просто. Ребята говорят, что у тебя хорошие песни.

— Извините, Лидия Фёдоровна, что перебиваю, но я не хочу никакого творческого вечера.

— Но как?

Завуч нахмурилась и даже отступила от меня на шаг.

— Как это: Хочу-не хочу? Так надо! Мы должны приветствовать творческие начинания наших учеников.

Я пожал плечами.

— Приветствуйте. Я-то здесь причём? Почему я должен входить на сцену и выступать перед своими одноклассниками, как какой-нибудь Роберт Рождественский? Представьте, как ко мне потом станут относиться ребята. Я не хочу быть пупом земли, потому что я не пуп, а прыщик на… хм, теле у слона.

Хотел сказать на заднице слона, но воздержался.

Лидия Фёдоровна посмотрела на меня более внимательно.

— Твоя скромность тебя украшает, но как нам тогда, кхм, проявить участие в твоём, хм… Надо использовать твоё творчество для того, чтобы подтолкнуть творчество других учеников. Это очень хороший пример для подражания.

— Всё просто, — сказал я. — Не думаю, что я один пишу стихи. Нужно устроить конкурс стенных газет, посвящённых, например, прошедшему лету. И сделать упор не на художественное оформление, а на стихи. Или просто стихотворный конкурс. На свободную тему. И пусть все читают. И призы выдать всем. За разные, м-м-м… Романтизм, например… За творческую находку, за… что там ещё в стихах может быть? Раскрытие образа… За смелость, за отвагу, за мужество… Как медали… Как боевые награды… Так никому не будет обидно.

Я говорил, смотрел на Лидию Фёдоровну, и видел, как до неё доходит смысл моего предложения. Она улыбнулась.

— Молодец, Миша. Так и сделаем.

— А потом можно переложить стихи на музыку и сделать из них песни. И песни исполнить на школьном вечере. У нас же неплохой вокально-инструментальный ансамбль.

— Был неплохой, да, — она вздохнула. — Но… Ушли ребята. Выпустились… Вы сейчас самые старшие. И так получилось, что заново собирать его надо. Ансамбль…

Она посмотрела на меня сквозь стёкла очков в дорогой роговой оправе.

— Может быть, ты и возьмёшься за него. Проявишь себя на благо, так сказать, нашего коллектива? На Шаморе, говорят, ты очень хорошо в ансамбле играл на гитаре.

— М-м-м… Так там же настоящие музыканты были. А у нас?

— Ничего. Если долго мучится, что-нибудь получится

Глядя на Лидию Фёдоровну, я понял, что попал в свою же ловушку. И одновременно отметил, что и эту Пугачёвскую песню можно схитить. Раз уж на то дело пошло.

— Или её уже записали на диск «Зеркало души»? — задал я сам себе вопрос.

— Не обещаю, что смогу организовать коллектив, — сказал я и подумал. — Чёрт! Придётся озадачиться покупкой электрогитары. И кстати… Не факт ещё, что филармония возжелает меня выставить на своей сцене, когда узнает, что я ученик десятого класса. Да и Ирина Юрьевна могла приостановить своё «протежирование» после того, что услышала от меня на Шаморе. И у меня совершенно не было времени на занятия в художественной самодеятельности.

Одно дело работать с готовым профессиональным музыкальным коллективом, который что угодно сыграет, дай только тональность. И другое дело — учить кого-то играть. Даже готовых музыкантов научить играть в коллективе — семь потов сойдёт, а школьников? Нафиг-нафиг… Но сделаем вид, что согласился. Но времени на школьный ВИА не найдём.

Первый день в школе выдался тяжёлым. Приходилось постоянно кому-то что-то объяснять, рассказывать. Не пошлёшь же нормальных ребят откровенно и грубо. А у меня знакомые были и в десятых классах, и в девятых, и в восьмых. Кто-то рядом жил, с кем-то бегал на соревнованиях по ориентированию, с кем-то в хоккей играл, кто-то просто приходил на школьную площадку летом. Девчонкам вообще никакого повода не надо было. Знали, не знали меня, всё равно приходили, пялились, тыкали пальцем и хихикали. Учителя почти не отставали от девчонок.

После школы я переставил в гараже мотоцикл, и оказалось, что туда спокойно заходит и машина. Гараж был длиной шесть метров и шириной три, а ВАЗ 2101 — в длину — чуть больше четырёх. А мотоцикл был в ширину сантиметров восемьдесят, а в длину чуть больше двух метров. Ещё и для колёс место оставалось.

С появлением машины на мотоцикле ездить расхотелось, а вот на машине наоборот. Во всём теле чувствовался зуд. Хотелось куда-то ехать, но куда? Не на тренировку же? Однако, поехал.

— Так совсем разучусь ходить, — подумалось мне. — С этого всё и начинается. Надо ставить машину на прикол. На Шамору ещё поездим со Светланой. Хм! А зачем на Шамору? А Тихая чем тебе не море? И сегодня можно было пойти. Пацаны, вон, пошли, а я в гараж.

Но сегодня нужно было с тренером поговорить до начала тренировки. Машину поставил напротив окон зала, где обычно ставил мотоцикл. Выйдя и глянув на окно, где стоял тренерский стол, увидел Городецкого-старшего.

— Хм! Надо же! Стоял и ждал? — подумал я. — От стола там прилично. Ещё и весы мешают…

Точно — ждал, потому что кивнул. Обычно, на нас он не реагирует. Да и в окна не смотрит. Что в них смотреть? На автобусы и трамваи? Он в газету смотрит или, когда вдруг очнётся, начинает нас «гонять». Я вздохнул. Что-то мне вдруг почудилось, что идея с приморской краевой федерацией спортивных единоборств «дохлая». Не руководитель Григорич. Надо оно ему? Понятно, что доплата к зарплате. Но так много оргвопросов…

Но нам главное что? Нам главное, чтобы получить статус инструктора и утвердить наши правила и методики тренировок. А их ещё надо согласовать с медиками-врачами. Но это Ирина Юрьевна «пропихнёт» в Москве. А мне нужна корочка «инструктора». Хоть и краевого уровня, да и пофиг.

— Здрасьте, Георгий Григорьевич! — поздоровался я с тренером.

— Здравствуй-здравствуй. Совсем пропал! Бросил старика под танки, а сам?

— Я нанай-красноармей! Как война — фыр тайга! — пошутил я. — В тайге был, Георгий Григорьевич. И по нашей федерации вопросы решал.

— С кем это ты вопросы решал в тайге? С медведем, что ли. Закон — тайга, прокурор — медведь?

— С дочерью Юрия Владимировича Андропова, — скромно проговорил я.

— С кем? — недоверчиво скривился и улыбнулся Городецкий. — Откуда ты с ней знаком?

— И не только с ней, но и с самим Юрием Владимировичем. Я в Москве был. Там и встречался. Он её определил куратором нашего нововведения.

Тренер нахмурился.

— Ты не шутишь, что ли? — спросил он.

Я покрутил головой.

— Не шучу.

— Но откуда ты… Ты же пацан ещё…

— А через ту цыганку и познакомился. Сначала с Ириной Юрьевной, а потом и с Юрием Владимировичем.

— Через цыганку? — Городецкий скривился недоверчиво. — Быть такого не может.

Он помолчал-подумал.

— Хотя-я-я…

Он посмотрел на меня.

— И что вы там нарешали?

Я пожал плечами.

— Решили — саду цвесть! Когда такие люди, — я показал ладонью на тренера, — в стране Советской есть.

Тренер улыбнулся.

— Балабол ты, Мишка, — проговорил он добродушным тоном. — Что делать будем?

— Как что, Георгий Григорьевич? В ваших документах же всё расписано. Даже план мероприятий на остаток этого года. Федерацию зарегистрировали? Печати, штампы, удостоверения заказали-получили? Счёт банковский открыли?

— Получили, открыли. Я даже уже выписал тебе.

Городецкий открыл ящик письменного стола и взял одну, покрытую красным коленкором корочку и передал мне. Понюхав, пахнущую типографией книжечку, я открыл и прочитал:

— Инструктор первой категории. Ага… Вид единоборств: боевое самбо, каратэ. Ага… Фотография три на четыре… Аттестация пройдена, дата подпись…

Я посмотрел на тренера.

— Нормально! Всё идёт, как по маслу!

— То-то меня и беспокоит, — вздохнул Городецкий. — Или это твоих кураторов рук дело?

Я кивнул и улыбнулся.

— Однозначно. Письмо в школу у нас подписано?

Городецкий кивнул.

— С РОНО согласовано?

Кивок и улыбка.

— Вот и отлично! Завтра отнесу директору.

— Ты, как Иосиф Виссарионович.

— Ха-ха… Не-е-е…

Я закрутил головой.

— Какой из меня Иосиф Виссарионович? Я прыщик по сравнению с ним.

— И откуда ты взялся такой, Мишка? Вроде бы оболтус-оболтусом был. А как чемпионом стал, так откуда что берётся?

Городецкий помолчал.

— И откуда ты так хорошо каратэ это знаешь?

— Рассказывал же уже, — пожал плечами я. — В соседнем доме парень…

— Помню я про твоего парня, — отмахнулся Городецкий и скривился. — Ладно, проехали… Сегодня объявим о начале тренировок по твоему каратэ. Пока в вечерние часы. Мы уже получили разрешение на реконструкцию соседнего помещения. Можно приступать ломать, чистить, выносить мусор. Мы померили. Приличное получается помещение. Но деньги обещали только через месяц. Ты уверен, что маты стелить не надо?

— Не. Не надо!

— Значит, деревянный пол нужен. А стелить его не так уж и просто.

Я отмахнулся.

— Мы с отцом перестилали в квартире. Ерунда!

— Это в квартире. В спортзале его раздолбают за месяц. Видел же, какой пол в школьном спортзале? Такой надо.

Я покрутил головой.

— Такой — дорого. Да, я и не за деревянный пол. Надо бетонную стяжку делать. Покрасить хорошенько. На бетоне можно и в кедах позаниматься. А там видно будет. Есть такие маты пенополиуретановые. Вот ими если застелить самое то будет.

— Забыл, как мы из матрасов ковёр собирали и перестилали его постоянно? А ты замахнулся. Видел я такие маты. Сказка.

— Так я, почему и затеял всю эту канитель, что под это дело можно наше тут всё перестроить. Ещё позавидуют другие!

Городецкий вздохнул.

— Нам потом головы не пооткрутят?

— С чего это? — удивился я. — У нас все ходы записаны. То помещение чисто каратэковское будет. А что мы там бороться будем, так это нормально. У нас же не просто каратэ, а боевое самбо. План развития спорта утверждён министерством физкультуры. Сейчас ищем помещения. И уже нашли. Передачу его оформить, проект реконструкции утвердить. Ничего несущего мы не ломаем. Поэтому утвердят за здрасте.

Городецкий покрутил головой.

— Кабинет нам выделили в Спорткомплексе «Труд». И время для занятий.

— Это на Шмидта семнадцать? — переспросил я, отлично зная, где это. Сам ведь и просил, потому, что именно там, я знал, помещения были. Яхтклуб жировал не по-детски. Я предложил его «раскулачить» и его раскулачили.

— И борцовский зал предложили забрать. В «Труде» секция самбо хиленькая.

— Конечно, будет секция самбо хиленькая, — подумал я. — Там вокруг и «Динамо», и «Спартак», и не так далеко «Буревестник», и ДЮСШа. «Портовики» и «пароходские» комсомольцы там хрен знает, чем занимаются. Окна высоко… Чисто для себя… А мы их призовём в наши ряды.

— Отлично. Вот ими я и займусь. И кабинет когда поедем смотреть?

— Ты, я вижу, за рулём «Жигулей». Есть право на вождение?

— Есть.

— Тогда, давай завтра и поедем. Заезжай за мной после школы.

— Есть! — сказал я.

— И как ты всё успевать будешь? — покачал головой Городецкий.

— Так на машине же. День в школе, день в «Труде».

— Фигаро здесь, Фигаро там… — пробормотал Георгий Григорьевич. — Хотя… Я в твои годы тоже крутился, как белка в колесе с работу на работу, а потом на учёбу. И на другой конец города, и без машины, да-а-а…

— А вы говорите, Фигаро, — я улыбнулся. — Везде поспеем.

— Наш пострел везде поспел, это, точно, про тебя, Мишка.

— Хе-хе-хе… Так, может я и сейчас в «Труд» успею? Времени-то, четырёх нет. Я и на свою тренировку успею. Дадите мне мандат и я как нагряну к ним!

— Смотри, через горисполком решение не прошло. Как бы не взъёрипенился местный профсоюз.

— У нас целое постановление Президиума ВЦСПС! Здание их собственность. Местные профсоюзы просто заведуют санаториями, базами отдыха и профильными спортивными сооружениями. А собственником считается ВЦСПС.

— И откуда ты всё это знаешь? — покрутил головой Городецкий.

— Газету «Труд» читаю, — сказал, хихикнув я. — Так, э-э-э, я поеду?

— Езжай, — вздохнул Городецкий. — Но ты не сильно там буянь.

— Только обозначу нашу позицию и оглашу приговор.

Георгий Григорьевич фыркнул.

— Прокурор — медведь, — точно.