— Да-а-а-а-а… — сказала Ирина Юрьевна. — Ожидала я что-то подобное, но такого, э-э-э, демарша предположить не могла. А ведь там люди с магнитофонами были и всё записали. Теперь такая волна пойдёт, что… Похлеще, скорее всего, той, о которой мы с тобой говорили у скалы.

— Что-то не так? — спросил я.

— Всё не так, — сказала Ирина, хмурясь. — Это же типичный андеграунд. За такиепесни в Москве сажают на пятнадцать суток.

— За что? — удивился я.

— За хулиганство, — пожала плечами Ирина. — И за пропаганду антисоветского образа жизни. Не наши это песни. Не советские. Это, как ты говоришь, «фирма».

— Значит, вам понравилось? — спросил я.

— Понравилось, — со вздохом проговорила Ирина.

— И мне! — проговорил Высоцкий. — Я просто восхищён! Это было так здорово, что я поймал себя на том, что сижу с открытым ртом! И это надо хорошо записать, а, Ириша?

— Отстань! — отмахнулась Ирина Юрьевна. — Я сейчас думаю, как отменить его завтрашнее выступление?

— Да, всё просто, — сказал я. — Владимир Семёнович, думаю и на три часа может растянуть свой концерт. Правда, Владимир Семёнович? А я в филармонии и не хотел, честно говоря, выступать. Там ведь кто соберётся. Аристократия. А им петь такое, всё равно, что бисер разбрасывать… Кхм! Одно дело тут на пляже, а другое дело за деньги в филармонии. За такие песни и по шапке можетприлететь.

— Вот-вот. А ты говорил, что ты не диссидент. Свиньями руководство партии и правительства называть, это даже не… Это антикоммунизм!

— Не правда. Суть не в том, кто свиньи по своей коммунистической сути. Хотя в большинстве своём это идейные предатели-перерожденцы. Я-то знаю, что они первыми предадут и коммунизм и сам СССР. Суть в моих словах та, что им эти песни не нужны, как животным жемчуг и поэтому я с удовольствием откажусь от завтрашнего и вообще любого другого выступления.

— Хорошо, что ты это понимаешь, Миша, — облегчённо выдохнула Ирина Юрьевна. — Я-то думала, что ты чуть-чуть, а у тебя вон сколько песен. Да каких…

— Про свиней и развал СССР… Это вы о чём? — спросил Высоцкий.

— Не берите в голову, Владимир Семёнович, — отмахнулся я. — Это у нас с Ириной Юрьевной давний спор. Долго пояснять.

— Всё это твоё? — спросил Высоцкий. — Имею ввиду песни.

Я скривился, пожал плечами и ответил неопределённо.

— Типа того…

— Очень качественные стихи. И музыка оригинальная. Дай пожму твою руку.

Я дал. Он пожал.

А я задумался, что, как вот так получается, что, вроде, не хотел чужиепесни петь, да ещё и на публике, а взял и забубенил так, что сейчас точно большая волна пойдёт. У музыкантов я плёнку с ревербератора забрал. Они для реверберации и эха использовали старый магнитофон с несколькими воспроизводящими головками. Ленту не закольцовывали, а просто меняли, как закончится. Заодно и голос записывался. Его можно было потом прослушать, да и другие звуки, которые попадали в микрофон. Получалась, вроде, как концертная, хоть и хреновенькая, но запись.

И эту плёнку я никому не собирался показывать, но народ в первом ряду сидел с микрофонами и с портативными магнитофонами «Весна 306», «Томь 401» и 'Электроника 302. А колонки кричали громко… Записи разойдутся,права Ирина Юрьевна. И очень мне это не нравилось. Почему? Да, потому, что не собирался я музицировать. А сейчас пойдёт-поедет. Андропову, ведь, однозначно, дадут послушать. А песни ему, возьмут и понравятся. И что тогда делать?

— Надо будет подсказать Ирине, что можно создать рок-группу и дать ей эти песни, — подумал я и мысленно скривился.

— Да похер, что будет! — сказал я сам себе. — Сыграл-спел и ладно. Это не попса. Нафиг они никому не нужны эти песни. А народ пусть на гитарах брынчат-напевают. Музыкантов только несколько песен заинтересовали: «За тех кто в море», «Свеча», «Сон», «Музыкант», «Поворот». Попросили разрешения исполнять. Сказал, что потом поговорим. Зайду к ним. Телефон оставил. Просил звонить через месяцок. В Москве, типа, буду. Сам время на подумать взял. Поблагодарил за помощь. Меня поблагодарили, за приятный вечер. Были взаимовежливыми при расставании.

Я понимал, и этопоказали произошедшие события, что удержаться от исполнения своих любимых песен я не смогу. Ну, нравиться мне играть на гитаре и петь. Нравиться петь и самому себе, но и друзьям. И друзьям нравиться моё исполнение. Хм! Нравилось, да.

— Душевно, они говорили, — ты поёшь, Михал Васильевич.

И… Я пою чужие песни чуть-чуть по-своему. Авторские интонации повторяю, конечно, в этом и красота этих песен, но чуть-чуть сдвигаю акценты. Совсем чуть-чуть. Даже сам Никольский положительно оценил моё исполнение. Был случай. Пересеклись мы как-то на даче Александра Абдулова, да-а-а… Я там жил, пока был в командировке, а Никольский заехал на огонёк, думая, что если окна светятся, то там Абдулов. Там были мы с ребятами из «Синей Птицы». А Абдулова-то и не было. Но это другая история.

— Хотите я вам настоящую «диссидентскую» песню спою? — спросил я и не дожидаясь ответа взял гитару.

Мы сидели в нашей большой армейской палатке, где одна её часть была отгорожена и отведена под столовую. Тут мы ужинали и проводили «разбор полёта». Ирина только пожала плечами.

— Добивай уж, — сказала грустно она.

— Я только один раз и больше не буду, — пообещал я. — Красивая песня. И когдаписалась, ни о чём таком не думалось. Просто… Ну, вы сами всё поймете.

Тронув струны и поймав ритм, запел:

— Знаю я есть края, — походи, поищи-ка, попробуй[1].

Там такая земля, там такая трава,

А лесов как в местах тех нигде, брат, в помине и нет.

Там в озёрах вода, будто божья роса,

Там искрятся алмазами звезды и падают в горы.

Я б уехал туда, только где мне достать бы билет?

А билету цена — медный грош да простая копейка,

Hо его не найти, но его не купить,

Билетершу в окошке об этом проси, не проси.

Мне один пассажир говорил, будто ехал туда,

Hо была кем-то сломана стрелка,

А другой рассказал о каком-то случайном такси.

Мне один пассажир говорил, будто ехал туда,

Hо была кем-то сломана стрелка,

А другой рассказал о каком-то случайном такси.

Я давно разузнал много малых и средних, и дальних маршрутов,

Только все не туда, хоть купе и СВ,

И всегда есть билеты на рейсы в различных портах.

Только в этих портах и на станциях тех

У меня никого почему-то,

Может быть потому, что все мои в тех прекрасных местах.

Только в этих портах и на станциях тех

У меня никого почему-то,

Может быть потому, что все мои в тех далёких местах.

И теперь для меня нет ни сна, ни покоя, ни места —

Как доехать туда, как туда долететь,

И кто сможет теперь мне помочь или все рассказать

О местах что нет в карте

От Владивостока до Бреста,

Все об этих краях, куда мне очень надо попасть.

О местах что нет в карте

От Владивостока до Бреста,

Все об этих краях, куда мне очень надо попасть.

Но знаю я, есть края — походи, поищи-ка, попробуй.

Там такая земля, там такая трава,

А лесов как в местах тех нигде, брат, в помине и нет.

Там в озёрах вода, будто божья роса,

Там искрятся алмазами звезды и падают в горы.

Я уеду туда, только где мне достать бы билет?

Я уеду туда, только где мне достать бы билет?

Я уеду туда, только где мне достать бы билет?

После того, как гитара смолкла возникла тишина. Потом Владимир сказал:

— Очень красивая песня. Я бы такую спел.

— Я тебе спою! — воскликнула Ирина. — Вы совсем с ума спятили⁈

— Там такая трава… Хе-хе-хе… — развеселился Высочкий.

— Кому что, а… — Ирина не договорила и с возмущением посмотрела на меня. — Ну, знаешь! Такого я, точно, от тебя не ожидала!

— А какого вы от меня ожидали? — спросил я спокойно. — От меня, пришедшего из будущего, которое вы испохабили. Вы, Ирина Юрьевна, ваш отец и его соратники.

Ирина глядя на меня выпученными глазами, судорожно сглотнула.

— Вы думаете я шутил, всё это время, рассказывая вам о…

Я искоса глянул на Высоцкого и, мысленно послав всё к «такой-то матери», продолжил:

— О грядущем развале Советского Союза и социалистической системы? О зверском капитализме в нашей стране? О гибели тысяч и тысяч стариков от голода и от рук чёрных реэлтеров? О войне с Украиной в конце концов. И о третьей мировой войне!

— К-к-к-какой третьей мировой войне? — чуть заикаясь, проговорила Ирина.

— Обычной. СССР то развалится и вся его промышленность и оборонка пойдёт лесом. А империалистам того и надо ведь. Для этого они затеяли, млять, перестройку ваших умов. Взрастили таких, как Яковлев и иже с ним перерожденцев. Это вам, что, млять, хиханьки-хаханьки⁈ Не туда смотрите! Диссидент… Антисоветчик… Да вы все сами антисоветчики. На себя посмотрите! На детей и внуков ваших партийных бонз посмотрите. С них начните! С себя начните! Рыба гниёт с головы! Не я сказал! Закон!

Я помолчал, переводя взгляд с опешивших Ирины и Владимира. Усмехнулся.

— Извините за резкость. Но если Владимир Семёнович или я антисоветчики, то вы, Ирина Юрьевна — французский лётчик. Лично я, так люблю наш Советский Союз, что глотку готов порвать любому.

— Но поёшь ты…

— А откуда вы знаете, о чём я пою? — перебил её я. — Может я пою о Байкале, или о Чукотке? Что, у нас мало мест, где «в озёрах вода, словно божья роса»? Нет, чтобы придать произведению нужный вам смысл вы боретесь с автором, загоняя его в андеграунд. Хотите, я вам ещё одну песню спою, которую будет петь молодёжь.

Не ожидая ответа, я ударил по струнам.

Вместо тепла зелень стекла[2]

Вместо огня дым

Из сетки календаpя выхвачен день

Кpасное солнце сгоpает дотла

День догоpает с ним

Hа пылающий гоpод падает тень

Пеpемен тpебyют наши сеpдца

Пеpемен тpебyют наши глаза

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен

Пеpемен, мы ждём пеpемен

Электpический свет пpодолжает наш день

И коpобка от спичек пyста

Hо на кyхне синим цветком гоpит газ

Сигаpеты в pyках, чай на столе

Эта схема пpоста

И больше нет ничего — всё находится в нас

Пеpемен тpебyют наши сеpдца

Пеpемен тpебyют наши глаза

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен

Пеpемен, мы ждём пеpемен

Мы не можем похвастаться мyдpостью глаз

И yмелыми жестами pyк

Hам не нyжно всё это, чтобы дpyг дpyга понять

Сигаpеты в pyках, чай на столе

Так замыкается кpyг

И вдpyг нам становится стpашно что-то менять

Перемен требуют наши сеpдца

Перемен требуют наши глаза

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен

Пеpемен, мы ждём пеpемен

Пеpемен тpебyют наши сеpдца

Пеpемен тpебyют наши глаза

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пyльсации вен

Пеpемен, мы ждём пеpемен.

После нескольких секунд тишины, возникших после окончания песни, Ирина сказала:

— Всё-таки ты оттуда.

Я вздохнул.

— Я отсюда. Только… М-м-м… Жил долго и снова вернулся в то же тело.

— Как долго? — спросила Ирина.

— Долго, — не стал я уточнять. — Так долго, чтобы увидеть и лично пережить всё то, о чём говорю. Лично!

Я вздохнул.

— Вы так и не поняли одну простую истину, о которой народ придумал простую поговорку. На каждый роток не накинешь платок. А вот британцы поняли и используют все идеи в своих интересах Все! Даже коммунистические! Правда им проще. Они не отягощены моральными принципами, вроде десяти христианских заповедей.

Ирина сидела, поникнув головой и опустив плечи.

— Извините, если обидел или расстроил, — проговорил я. — Но кому я ещё это могу сказать.

Ирина подняла на меня глаза, в которых стояли слёзы.

— Никому не говори, — сказала она и продолжила с интонацией «жены Семёна Семёновича Горбункова». — Пошлите спать.

Мы с Владимиром вышли, но я прошёл мимо нашей палатки, а Владимир, так и промолчав все десять шагов, так же молча и нырнул в пахнувший каким-то женским парфюмом тёмный проём. У чужой палетки у костра сидела одна Наташа.

— Ты, наверное, не голодный? — спросила она.

— Ой! Не знаю пока!

Мы, вроде и поели, но, что-то я от злости проголодался.

— У нас суп гороховый из концентрата. С обеда остался. Хочешь?

— Не-е-е, — рассмеялся я. — Суп гороховый на ночь не хочу.

Наталья тоже похихикала.

— Я и днём суп не ела. Макароны с тушёнкой делали.

— Я помню.

— Ты что такой смурной? Вроде бы хорошо концерт прошёл.

— Да, так… Устал немного, — соврал я.

— Здорово ты спел. И на гитаре играл… И на своей, и на электрической… Как зарубежный артист. Даже лучше, чем вчера. Мне нравится Битлз, но сегодня ты пел такие песни… Все просто пищали от восторга. И слова такие… Смелые… е как в обычных песнях. Тили-тили, трали-вали… Или «адрес не дом и не улица». От твоих песен думать хочется, а под те — маршировать. У тебя нет магнитофонной записи?

Я покрутил головой.

— Надо сделать, — сказала Наташа. — Надо чтобы такие песни все слушали. «Снилось мне» мне очень понравилась. Там такие слова грустные!

— Да. Хороша песня, — согласился я. — Мне тоже нравится.

Мне подумалось

— А какого чёрта! Раз уж так получилось, значит это всё записать надо и вывалить на всеобщее обсуждение. Просто вывалить и всё. Деньги сейчас есть. Попросить Зару достать всё, что нужно для записи. Пульт, микрофоны, аппаратуру… Сделать группу и пусть играют. Баламутят это болото! Поставить правительство перед фактом. На следующий год снова здесь собраться.

— Не-е-е… Платить музыкантам из какого кармана? Из моего? Заметут-повяжут. «Там» не дураки работают. Сразу мои деньги с золотом, хм, ассоциируют. Нет, глупая идея. Туда-сюда… Мотает тебя, Мишка. Угомонись-успокойся и медленно сходи с горы. Вон утебя девчонка под боком, а ты о мировой революции думаешь.

* * *

На следующий день мы разъехались в разные стороны. Высоцкий с Ириной в гостиницу Приморье, я домой.

— Проводить хоть приедешь в аэропорт? — спросил Владимир.

— Да мы же не надолго расстаёмся, — сказал я.

— Ну… Мало ли? — сказал Высоцкий. — Я к тебе так привык, Мишка. Ты мне как брат стал. Приезжай, звони, не теряйся.

— И ты… И вы, Владимир Семёнович, не теряйтесь, — сказал я, заглядывая ему в глаза. — Помните, как у Градского в «Как молоды мы были»?[3] Чтоб тебя на земле не теряли, постарайся себя не терять.

— Помню, Миша. Постараюсь. Но и ты не оставляй меня в покое.

— Не оставим, да, Ирина Юрьевна?

— Это уж точно! К чему тогда были все эти жертвы?

— Какие жертвы, — деланно удивился Высоцкий слегка, уголками губ улыбаясь. — Вроде все жив-здоровы.

— Это она про то, что после моего выступления Родина в опасности, — сказал я.

— Не шути так, Миша, — тихо проговорила Ирина Юрьевна.

Она на меня, после вчерашнего моего выступления со сцены и в палатке, старалась не смотреть.

— А я не шучу. Разве вы видите, что я улыбаюсь? Только да, Родина вопасности, и это я первый сказал. Но не от песен, а…

— Пожалуйста, хватит, — попросила Ирина. — Я услышала тебя. И так, как ты сказал, не думаю.

С Ириной Юрьевной расстались сухо. Без обнимашек. Ну и ладно. Даже если после этого со сценарием обломится, и хрен с ним. У меня сейчас есть чем заниматься. Школой! Уроками! Спортом! Надо расти над собой. Или под собой? В высь или в ширь? Или прорастать в глубь? Хе-хе…

— Там видно будет, — решил я, удобно размещаясь на водительском сиденье своих «Жигулей». — Ну, что, тронулись, девушки?

— Тронулись, — хором ответили филологички, которые решили вернуться в город вместе со мной и попасть сегодня на концерт Высоцкого.

* * *

[1] https://rutube.ru/video/880cc47cf24882d252e2e3c0c101af38/?r=plwd

[2] https://rutube.ru/video/ac36b776c0d4eca9045fba4fcf7c2b36/?r=plwd

[3] https://rutube.ru/video/f820797503883913ff13aa992dd9155a/?r=plwd