Черток раскрыл папку, пробежал глазами лист. Голос у него был негромкий:

— Ефремов, с вас.

Тишина в кабинете была такая, что стало слышно, как за окном возится голубь на карнизе.

Взгляд Чертока был прямой, ровный и без раздражения. Он не собирался атаковать, скорее давал шанс ответить по делу.

— Вы на прошлой неделе обещали подготовить справку по замерам изоляции в канале вращения. Где она?

Аркадий услышал, как рядом напрягся Пашка. Все его чувства обострились, Аркадий слышал собственное дыхание, шаги секретарши в коридоре через две стены.

«Справка. В комнате. Черновик там точно был — почти готов. Сказать, что не готова, — утонуть сейчас, при всех. Нет. Готов черновик. Сегодня набело».

Он выговорил ровно:

— Черновик готов, Борис Евсеевич. Сегодня вечером перепечатаю набело.

Голос получился неожиданно собранный, даже для него самого. Пашка рядом коротко выдохнул.

Черток слегка наклонил подбородок, словно поставил галочку.

— До обеда завтра черновик должен лечь на мой стол. Можно не перепечатывать, если он читаемый.

На том конце стола перестали шуршать бумагами.

— Что нашли?

Вопрос был странный. Ни «какие выводы», ни «что там у вас», а «что нашли». Не про справку, а про находку. Значит, ждал конкретного.

Аркадий вспомнил тетрадь на столе в общежитии. Красный карандаш на полях, двойное подчёркивание. Узел № 4. Возможен пробой на корпус. И ниже, на отдельном листке, подколотом к остальным: «После 12.07 — всё сходится. Узел 4. Короткое на корпус при возросшей вибрации».

Это уже нашёл другой Аркадий, тот прежний.

Аркадий помедлил долю секунды.

— Узел номер четыре. Возможен пробой на корпус при вибрации.

Пять секунд Черток молчал, потом бросил негромко:

— Интересно. Завтра до обеда.

И сразу, не делая из ответа события, перевёл взгляд дальше по столу:

— Воронов, вы с пусковой циклограммой на какой стадии?

Бумаги зашуршали, кто-то потянулся за папиросой. Про него уже забыли.

Пашка, не поворачивая головы, шепнул на выдохе:

— Ты кремень. А я думал, ты сейчас в обморок сядешь.

Аркадий не ответил. Он уже считал, что до завтрашнего обеда оставалось чуть больше суток, а в голове у него была ровно одна тетрадь в ящике общежития. Значит, вечером переписать чисто. А до того, как начать переписывать, надо понять, что ещё успел накопать прежний хозяин этого стола.

Планёрка ещё тянулась. Говорили о циклограмме, потом о каком-то акте приёмки; кого-то хвалили, кому-то коротко указали на проволочку. Аркадий ловил не всё. Он писал имена, фамилии, цифры, стрелки между ними. В какой-то момент заметил, что строчка уже пошла знакомым наклонным почерком — тем самым, который принадлежал ему и не ему одновременно.

Когда Черток закрыл папку, в комнате разом зашуршали стулья. Старик, тот самый, что рисовал на полях газеты, поднял её, аккуратно сложил, сунул под мышку. Кто-то потянулся к графину.

— Всё, товарищи. Работаем.

Черток первым вышел в коридор.

* * *

В коридоре было свежее, чем в двести седьмой. Через распахнутое окно шёл ветер с двора, сухой, пахнущий нагретой пылью и лиственной зеленью.

Пашка шёл рядом, руки в карманах пиджака, плечом чуть задевая Аркадия.

— Ты какой-то сегодня... не такой. Точно не заболел?

— Не выспался. Правда.

Пашка помолчал, будто примериваясь к мысли.

— Ну-ну. И справку по изоляции ты до вчерашнего дня в рот не брал. А тут вдруг узел номер четыре, пробой на корпус. Тебя за одну ночь осенило, что ли?

Аркадий старался говорить без модуляций — ровно, без интонации, которой у прежнего хозяина тела, похоже, тоже не было:

— Додумался, Паш, вечером. Сам удивился этому.

Пашка глянул сбоку. Не колко. Скорее прицениваясь заново. Промолчал.

Они свернули в восточное крыло и вошли в большой зал отдела систем управления.

Первым на него обрушилось несколько вещей сразу. Гул голосов, рабочий, ровный, как гудение трансформатора. Запах табачного дыма, густой, устоявшийся за годы работы в этих стенах. Длинные ряды спаренных столов под широкими окнами. На каждом столе стояла настольная лампа с зелёным абажуром, такая же, как в общежитии. За одним из столов уже кто-то сидел с логарифмической линейкой, щёлк-щёлк, движок туда-сюда. На дальней стене висела схема системы управления Р-7, огромная, на ватмане формата А-ноль, размеченная цветной тушью. Она занимала всю стену от пола до потолка, и каждая линия на ней, каждый прямоугольник был подписан аккуратным инженерным почерком.

Аркадий на секунду замер на пороге.

В его времени эта схема, отсканированная в хорошем качестве, висела в коридоре одного из зданий РКК «Энергия». Под стеклом, но уже выцветшая, с трещиной в уголке. Он проходил мимо неё сотни раз. А здесь тушь ещё блестела.

Пашка ушёл вперёд, не заметив, что напарник отстал. Аркадий догнал его через три шага.

— Твоё место, ты чего? — Пашка подбородком указал на один из столов у окна, у третьей пары.

Аркадий шёл, и в голове у него было одно: как определить, который стол его. Два стола в паре, на каждом лежали бумаги, лампы, чернильницы. Он пробежал взглядом по поверхности левого: ничего личного. Перевёл глаза на правый.

На углу правого стояла деревянная рамка. Фотография на ней была другая, не та, что в комнате. Аркадий и Светлана вместе, на фоне фонтана в парке Горького.

Он сел за правый стол.

Напарник через стол, судя по чужому пиджаку на спинке стула и неразобранной стопке листов, куда-то ушёл. Мимо прошёл коротко стриженный мужчина лет сорока пяти, махнул Аркадию сигаретой:

— Иваныч опять у Мишина застрял. До обеда не жди.

Аркадий коротко кивнул. Мужчина, не остановившись, пошёл к своему столу.

«Значит, до обеда один. Можно разбираться».

* * *

Сначала он просто смотрел.

Стол у прежнего хозяина был подчёркнуто аккуратный. Бумаги сложены стопкой, перехвачены верёвочной стяжкой. Карандаши в стакане из-под «Боржоми». Чернильница полная, крышка затянута плотно. Даже промокашка лежала ровно, под правым углом к краю стола.

Аркадий развязал стяжку.

Под ней лежала большая коленкоровая тетрадь с инвентарным номером на корешке. На первой странице, тем же знакомым наклонным почерком: «Замеры сопротивления изоляции. Изделие 8К71. Отдел СУ. Ефремов А. Н.». Ниже стояла дата начала: 28 июня 1957 года.

Он перелистал. Столбцы цифр, датированные записи, чернильные исправления. Последняя запись была сделана 15 июля, за два дня до его появления в этом теле. Значит, прежний Аркадий работал с тетрадью до самого конца.

Под тетрадью лежала папка «К обсуждению». Внутри несколько листов: чей-то расчёт, машинописный протокол испытаний пятого июля, записка от Пилюгина к Чертоку. Последняя была переписана от руки, без подписи, видимо, копия для внутреннего пользования. Пилюгин писал общими словами: о необходимости ужесточения контроля, об ответственности смежников, об опыте предыдущих серий. Конкретики в записке не было.

«Пилюгин бил рядом. Не в сам узел, но рядом».

Аркадий отложил папку и открыл следующую книжку.

Это был журнал испытаний Р-7. Копия, сделанная на плохой бумаге под копирку, с уже выцветшим текстом. На полях виднелись пометки красным карандашом, много, разной длины. Вопросительные знаки. Подчёркивания. Иногда короткие фразы: «почему?», «сверить со сводкой», «узел 4??».

И все эти пометки кучковались в одном месте. Вокруг канала вращения.

Аркадий листал медленно, стараясь вникнуть, как вникает человек, который должен продолжить чужую работу с того места, где её прервали.

Он не отписывался. Он копал. Двенадцатого июля, когда семёрка потеряла устойчивость на тридцать третьей секунде, у него в голове уже лежали готовые подозрения. Ему оставалось только сопоставить случившееся с тем, что он уже знал.

Аркадий нашёл это в самом низу папки, на отдельном листке. Лист был подколот канцелярской скрепкой к остальным, с пометкой сверху: «14.07.1957». Через два дня после аварии. За три дня до сегодняшнего утра.

Тот же почерк. Коротко, сухо, как пишут для себя:

«После 12.07 — всё сходится. Узел 4. Короткое на корпус при возросшей вибрации. Надо убедиться и написать справку к 24.07».

Аркадий смотрел на эту запись долго.

«Ты уже дошёл. Сам! И срок поставил — двадцать четвертое. Ещё неделя, и это была бы твоя справка. А я сейчас всё это подберу и сдам уже завтра — в обед — и оно станет моим. Хотя не моё».

В груди у него защемило.

Он выдохнул. Потёр пальцами лоб.

«Не ворую, а доделываю.» Он задержал взгляд на листе. «Наверное, это все же другое».

Он сам не был уверен, правда ли это другое. Но этой формулы ему хватило, чтобы вернуться к бумагам.

Под записью от четырнадцатого июля лежал ещё один лист. Черновик справки. Два листа плотного формата, исписанные с двух сторон. Та же логика, что в тетради из общежития, но на полшага дальше: здесь уже были формулы, были расчёты, были выводы. Не до конца, но достаточно, чтобы понять: прежний Аркадий написал бы эту справку за один вечер.

Аркадий откинулся на спинку стула.

С другого конца зала Пашка крикнул, не отрываясь от своих бумаг:

— Аркаш, обедать идём через двадцать минут! Не утони там!

— Понял!

Аркадий повернулся к окну. Солнце стояло уже высоко, листва во дворе отражала свет зелёными брызгами. В распахнутую форточку долетал гудок какого-то грузовика на дальней стороне завода.

Двадцать минут. За это время надо было решить одно: что писать вечером, когда сядет чистовик. Брать готовый черновик и доводить его до ума? Или переписать с нуля, добавив то, чего прежний хозяин ещё не успел понять, но что знал он сам?

Он перевёл взгляд на схему на стене, большую, живую, сегодняшнюю.

«Брать готовое. Доводить до ума. Не прыгать выше головы».

* * *

К двенадцати тридцати Пашка уже стоял у него за плечом.

— Ну что, пошли обедать. А то Клавдия Петровна опять свою рыбу достанет, и не видать нам котлет.

В столовую шли втроём. По дороге к ним прицепился Костя Ефимов, долговязый расчётчик лет тридцати, из соседней группы. У Кости было красное от летнего солнца лицо и странная манера говорить, как будто он всё время досказывает начатую другим человеком мысль.

В столовой гудело. Длинные деревянные столы, плитка на полу, запах варёной капусты и жареного лука, голос кассирши, которая быстро считала в уме и раздавала сдачу почти без паузы. У раздачи стояла небольшая очередь, они встали в хвост.

Пашка взял два подноса, себе и Аркадию.

— Тебе щи или борщ?

— Щи.

Валентина Ивановна, полная женщина лет пятидесяти в белом халате и такой же белой шапочке, налила им по тарелке, положила поварёшкой гречку с котлетой. Её коллега Клавдия Петровна молча поставила сверху компот. На кассе Аркадий полез в карман пиджака — там, в правом, как и было привычно телу, лежали сложенные вчетверо рубли. Он отсчитал рубль двадцать копеек. Кассирша, пожилая, в очках на серебряной цепочке, взяла деньги, быстро глянула, выбила чек.

У окна, за «инженерными столами», уже сидел Семён Горбань, ровесник Аркадия, сероглазый парень с серьёзным для двадцати четырёх лет лицом. Он махнул им рукой.

Они сели. Пашка, прежде чем взяться за ложку, торжественно объявил:

— Товарищи, у нас в отделе сегодня сенсация. Ефремов на планёрке выдал узел номер четыре.

Костя оторвался от щей.

— Серьёзно?

— Серьёзно, серьёзно.

— А что Черток?

— Бросил: «интересно».

Семён присвистнул:

— У него «интересно» — это высокая оценка.

— Вот я и говорю — сенсация, — Пашка пожал плечами, с удовольствием подбирая капусту.

Аркадий молча ел щи. Щи были крепкие, почти наваристые, с лавровым листом и редким перцем горошком. Он не поднимал глаз от тарелки и не подыгрывал разговору: тихоня Аркадий и здесь, наверное, молчал.

Тема сенсации держалась минуты две и сдохла сама собой. Костя переключился на футбол — армейцы, газета, какой-то давний школьный матч, где вратарь сам себя оставил без защитника и всё равно проиграл; история ползла без всякой цели, как все застольные истории. Аркадий слушал, не вмешиваясь. Жена, улица, кто где был вчера вечером — теперь даже такие мелочи могли пригодиться.

— Смотрел «Журавлей»? — спросил его вдруг Семён.

— Не успел.

— Сходи. Серьёзный фильм. Не «Карнавальная ночь», совсем другое.

— Я с Верой на той неделе ходил, — Пашка подгрёб гречку. — Она плакала.

Аркадий поднял глаза.

— Сходил бы.

И перевёл взгляд обратно в тарелку.

Разговор, не останавливаясь, пошёл дальше. Семён спросил, у кого что слышно про семейные комнаты, и Костя проворчал, что у него по очереди ещё минимум полтора года. Потом оживился:

— А Козлов-то комнату получил. Пятый корпус, второй этаж. Сияет, как медаль.

Пашка подобрал с тарелки последний кусок и кивнул: видел, мол, утром в коридоре. Костя повернулся к Аркадию:

— А ты чего молчишь, Аркадий? У тебя с месткомом всё тянется?

Ложка замерла на полпути. Семейная комната. Значит, Аркадий уже что-то подавал. Когда — чёрт его знает.

— Не следил последний месяц, — выговорил он осторожно. — Надо узнать.

— Ты спроси в месткоме, — Семён поднял брови. — Ты ж в конце прошлого года записывался.

— Спрошу.

Пашка, поглядывая на Аркадия, задумчиво доедал котлету. Потом спросил:

— Светке привет передашь, когда увидишь?

— Передам.

— На выходных в Москву поедешь?

— Ага.

Разговор тянулся ещё минут пять, уже тише, потому что все ели вторые. В месткоме за ним числилась какая-то очередь, заведённая ещё в конце прошлого года. И Светлана на выходные почему-то уже подразумевалась всеми как часть его жизни.

* * *

После обеда он почти не вставал из-за стола.

Взял черновик прежнего Аркадия, раскрыл на первой странице и переписал начисто — тем же наклонным почерком, который теперь был его почерком. На втором листе задержался дольше. Там, где прежний хозяин оставил «вывод очевиден», Аркадий вписал саму последовательность расчётов. Аккуратно, без лишней красоты. Так мог бы написать молодой инженер, просидевший над этим ночь.

К пяти справка была готова. Он перечитал её ещё раз, подвинул лист ближе к лампе, проверил две строки на втором листе. Разобрать можно.

В семнадцать ноль-ноль он отнёс справку в приёмную Чертока. Секретарша, строгая женщина лет пятидесяти, не отрываясь от пишущей машинки, кивнула на стопку «К утру» — и Аркадий положил листы сверху. Вышел. Выдохнул.

Напарник, Владимир Иванович, вернулся после обеда — невысокий, сутуловатый, с грустными усталыми глазами. Он коротко качнул головой Аркадию через стол, бросил через пыльный воздух: «Завтра разберёмся», — и уткнулся в свои бумаги. Разговора не получилось.

К восемнадцати тридцати зал начал пустеть. Первыми уходили те, у кого дома семьи. Чуть позже — молодёжь. Аркадий собрал стол: чернила закрыл, карандаши сложил в стакан, бумаги перевязал стяжкой, тетрадь убрал в ящик.

Пашка появился у его стола, уже в пиджаке, с портфелем.

— Ну что, товарищ героев планёрки, идёшь?

— Иду.

Они вышли в коридор, спустились по широкой дубовой лестнице. Пашка на ходу говорил:

— Черток про тебя точно сначала спросит Мишина. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Ну и хорошо. Тебе полезно.

Из главного корпуса они вышли на площадку перед ним. Солнце стояло ещё высоко, небо было ровное, бледно-голубое. Поток инженеров шёл к проходной — плотный, но рассредоточенный, по дорожкам, группами по два-три человека. Аркадий видел знакомые лица. Костя кивнул, проходя в паре с кем-то, Семён помахал. Кто-то из столовой, кого он не запомнил в лицо, бросил: «До завтра, Ефремов».

У самой проходной Аркадий заметил мужчину у стены. Не из очереди — тот стоял отдельно, будто ждал кого-то конкретного. В пиджаке поверх рубашки без галстука. Лицо такое, что через пять минут не вспомнишь — среднего роста, с короткими светло-русыми волосами, с сединой на висках.

Пашка прошёл турникет, оглянулся. Аркадий протянул пропуск дежурному, шагнул следом — и мужчина оказался рядом.

— Товарищ Ефремов, можно вас на минуту?

Аркадий остановился. Краем глаза увидел, что по ту сторону турникета Пашка задержался у стенда, слишком уж внимательно разглядывая бумажку под стеклом.

Человек не спешил. Он дал Аркадию долю секунды на то, чтобы собраться, и только потом проговорил, спокойно:

— Я Калинкин, Валерий Игнатьевич. Первый отдел. Зайдите ко мне в понедельник утром. Знаете, где нас найти.

Голос не угрожал. Таким голосом сообщают расписание, а не предупреждают.

— Понял. В понедельник.

Калинкин чуть наклонил голову в знак вежливости. Отступил к стене, растворился в потоке уходящих — и через секунду его уже не было видно.

Аркадий прошёл турникет. Пашка ждал у выхода.

После рабочего зала воздух ударил свежестью. На улице всё ещё было тепло.

— Что он от тебя хотел? — спросил Пашка.

— Попросил в понедельник зайти.

— К нему?!

— К нему.

Пашка помолчал. Они прошли шагов пятнадцать, мимо знакомого газетного стенда, мимо колонки с водой, мимо скамейки с курильщиками.

Потом Пашка заговорил, уже серьёзно:

— Аркаш. Это, наверное, пустяк. Но ты всё же...

— Понимаю. Не переживай.

Дальше они шли молча. Пашка шёл, глядя прямо перед собой, и ни разу не подколол, не пошутил, не задал ни одного вопроса из тех, которые обычно сыпались у него десятками за любую прогулку.

У крыльца общежития Пашка свернул к умывальне, не оборачиваясь:

— Я щас.

Аркадий поднялся по лестнице, дошёл до своей двери, открыл, вошёл.

Комната была такая же, как утром. Скрип пружин, когда он сел на кровать. Лёгкое шевеление занавески от сквозняка. На тумбочке — календарь: среда, 17 июля 1957 г.

Впереди ещё почти целая неделя, а в понедельник — первый отдел.