Мама убирает ножницы так далеко, словно само их присутствие возле формы теперь опасно.

— Значит, будем перешивать поверх, — говорит она и разворачивает Знамя Основателей изнанкой вверх.

Вокруг стола говорят одновременно: сеть тянет силу сейчас, а Алета предлагает возиться со швами. Она не спорит. Посылает обувщика в дальний склад за серыми ящиками «ремонт парадных полотен», банщицу — за льняной тесьмой. Эти ящики стояли здесь ещё при моём детстве: мама годами отказывалась списывать старый материал.

В ящиках — старое серебро, тусклое и переплетённое с льном. На Знамени такие же нити образуют отдельные петли; нынешний белый проводник тянется через весь мундир одной линией. Старый размыкается в отмеченном месте, не затягивая соседние узлы.

Мама кладёт рядом два мундира и заставляет всех сначала смотреть. Белый шов освобождают из подкладки и оставляют на мокрой ткани; рядом прокладывают серую петлю — воротник, плечо, манжета, пояс. Лишь когда она принимает часть отклика, старый проводник выводят из участка и замыкают на мокрую прокладку.

— Свободный конец сюда, — Алета поддевает ногтем маленькую петлю возле пояса. — Не затягивать. Вообще. Кто затянет узел, будет распарывать сам и при мне.

Одна из портних нервно спрашивает, куда вести конец дальше. Мама показывает на длинную льняную тесьму: каждый доброволец получит собственную петлю и короткий вывод, а тесьмы потом соединят группы между собой. Никакой единой нити через десять человек. Между соседними узлами оставляют размыкаемые застёжки, как на древнем знамени.

Первым добровольцем становится обувщик. Он ворчит, что всё равно не умеет делать тонкую работу, поэтому пусть его мундир используют для проверки. Госпожа Рейт просит объяснить риск нормально, без спешки. Кайден садится напротив мужчины и называет возможную нагрузку: слабость, временная потеря магии, риск повреждения источника, если старая схема окажется восстановлена неверно. Обувщик слушает до конца, задаёт два вопроса и только потом протягивает куртку.

Клятвенный клинок откликается на его согласие слабым теплом. Этого мало для запуска щита, зато серый шов впервые загорается отдельной петлёй и не тянет соседний мундир.

В прачечной становится тихо на несколько секунд. Потом женщина из кухни снимает форменную жилетку и кладёт рядом. За ней — истопник. Одна банщица отступает и говорит, что у неё двое детей, она не готова рисковать источником. Никто её не уговаривает. Мама только просит передать по банному крылу, что отказ тоже принимается и фамилии не записывают без согласия.

Старый контур начинается с трёх слабых петель. Для щита этого ничтожно мало, зато каждая возникла по согласию.

Мне хочется встать за стол и шить вместе со всеми. Я успеваю провести серую нить через первый воротник, когда команда Сердца входит в связь с Реном. Игла прокалывает мне палец. Брат напротив запрокидывает голову, и я мгновенно получаю его боль — белое давление под челюстью, требование назвать второй код, ощущение чужих пальцев на собственной памяти.

— Девять, четыре… — начинает Рен.

Я бросаю иглу и дважды стучу ему по костяшкам. Он сбивается, но третья цифра всё равно вырывается шёпотом. Тогда я заставляю его спорить со мной о последовательности стирки красных мундиров. Вопрос глупый, знакомый до раздражения. Рен автоматически огрызается, что красные никогда не клали после чёрных, и на несколько секунд команда теряет ритм.

Мама видит, как у меня дрожат пальцы, и забирает недошитый воротник без замечаний. Ей не нужно говорить, что я сейчас плохая портниха. Она переводит меня к Рену и просит вслух повторять каждую команду, которую удаётся распознать. Госпожа Рейт записывает их рядом со схемой Сердца.

Прачечная делится на два ритма. За столами распарывают подкладки, прокладывают серые петли и соединяют готовые мундиры в группы по десять через съёмные тесьмы. Тесса у трубы принимает имена и вычёркивает тех, кого записали без личного согласия. Дориан носит форму между первым курсом и прачечной и каждый раз сначала спрашивает Ливию, хочет ли она продолжать.

Ливия хочет. Дориан спорит с ней только один раз. Потом садится рядом, пока портниха меняет белый шов на серый, и требует объяснять сестре каждый шаг так же подробно, как объясняли обувщику.

Кайден с госпожой Рейт считают, сколько готовых петель выдержит первое подключение. Его усиленный источник они тоже отмечают как один из узлов, причём Кайден сам пишет рядом ограничение: только малая доля, отключение по первому требованию. Когда он приносит схему мне, я задерживаю взгляд на этой строке. Он замечает и тихо говорит, что помнит наш разговор. Больше ничего добавлять не приходится.

Через час готово тридцать семь мундиров. Лечебница дала двенадцать добровольцев, кухни — девятнадцать, котельные — восемь. Семьи кадетов собираются у служебных ворот; Тесса передаёт инструкции через поставщиков хлеба и угля. Совет перекрыл колокола, но служебные трубы гремят без пауз.

Потом приходит сигнал с восточной лестницы.

Один длинный, два коротких. Стража.

Мама поднимает голову ещё до повторения. Она знает расстояние по трубе: от восточного поста до прачечной меньше пяти минут. Дориан предлагает выставить кадетов в коридоре, но Алета резко запрещает. Люди в форме всё ещё частично связаны с Белым резервом; драка может дать сети новый выброс. Она велит закатить к двери мокрые тележки, открыть пар из сушильного отвода и продолжать шить.

— Мы не удержим корпус тележками, — говорит Тесса. Она уже собирает бумаги, но не убегает; ждёт, куда их переносить. — Хольт приведёт внутреннюю стражу.

Мама смотрит на потолочные трубы, потом на готовые мундиры. Ей нужно сохранить не комнату. Нужна работа. Она делит людей: половина уходит через угольный проход в банное крыло вместе с серыми нитями, часть переносит готовую форму в лечебницу. В прачечной остаются те, кто знает раскладку и сможет задержать стражу, будто главный участок всё ещё здесь.

Я сразу понимаю, что мама записала себя в последнюю группу.

— Нет, — говорю я слишком громко и уже встаю.

Рен вскидывается вместе со мной. Связь принимает мой порыв за его движение к Сердцу, управляющая печать вспыхивает. Мы оба едва не падаем. Кайден подхватывает Рена, я цепляюсь за край стола, и в этот же момент из глубины сети приходит ВТОРОЙ ЗАМОК. ПОДТВЕРДИТЬ.

Мама оказывается рядом только после того, как я снова различаю лица. Она не гладит меня и не просит успокоиться. Подсовывает под мою ладонь Клятвенный клинок и говорит, что через несколько минут нам с Реном придётся идти к старому внешнему кольцу. Готовые добровольные петли надо подвести к Сердцу до третьего замка. Иначе вся эта шитьё останется просто одеждой.

Я спрашиваю, кто поведёт остальных из прачечной. Мама отвечает, что сама знает угольный ход лучше любого из нас. Слишком быстро. Я знаю этот тон: так она говорила, когда в детстве отправляла нас с Реном наверх и сама оставалась собирать воду после прорыва трубы.

— Ты идёшь с нами, — говорю я и хватаю её за запястье. — Пусть здесь останется кто-то другой.

Алета смотрит на мою руку, потом на Рена. Брат держится за Кайдена и пытается не произнести очередную цифру. За стеной уже слышен металлический удар в первую служебную дверь.

Мама освобождает запястье не рывком. Просто поворачивает мою ладонь и вкладывает туда катушку серого серебра.

— Кто-то другой не знает, какие ящики оставить на виду и какую трубу перекрыть последней. Ты сейчас нужна Рену. Ему с тобой вообще не повезло, но раз уж вы связались, бросать его посередине тоже поздно.

Она пытается сказать это привычно, почти сердито. На слове «поздно» голос всё-таки садится. Я замечаю, как мама злится на собственную слабость: тут же зовёт портниху и велит уносить третью схему, хотя женщина стоит в двух шагах и всё слышала.

Кайден открывает решётку в угольный проход. Туда уже уходят люди с тюками готовой формы. Рен делает шаг и останавливается, потому что я не двигаюсь. Через связь он чувствует мой выбор раньше, чем я его принимаю.

Если я останусь, Сердце дожмёт его. Если уйду, за спиной останется мама и дверь, по которой уже бьют стражники.

Я делаю шаг к ней.

Алета разворачивается к переговорной трубе, и решётка между нами начинает опускаться. Она сама тянет рычаг с прачечной стороны. Я бросаюсь вперёд, но Рен вскрикивает — третий импульс проходит через нашу связь и выворачивает ему руки. Мне приходится схватить брата прежде, чем он ударится о стену.

Мама видит это через сужающуюся щель. На секунду перестаёт быть женщиной, которая руководит всей прачечной, и просто смотрит на нас обоих — на сына, которого уже однажды потеряла, и на дочь, которая собирается повторить её ошибку.

— Мира, — говорит она, и теперь в голосе нет приказного металла. — Не возвращайся за мной.