Рена уже увели к Сердцу.

Слова из трубы ещё шипят в металле, а я сворачиваю Знамя Основателей так резко, что старая ткань хрустит на валу. Тесса перехватывает край раньше, чем он ударяется о камень, Дориан сгребает ведомости в мешок для архивной ветоши. Никто не предлагает вернуться к остальным: если Хольт доведёт Рена до кресла, на общий совет времени уже не будет.

Служебная лестница выводит к переходу над Белым залом. Сапоги слышны раньше белых зажимов на форме, и Дориан заталкивает нас в нишу для тележек. Я прижимаю вал к груди; шерсть пахнет пылью, уксусом и мамиными руками — так же пахло в детстве, когда она ночами чинила эту «реликвию» и ворчала на свободные концы, которые запрещали закреплять общим швом. Тогда они казались бессмыслицей. Сейчас от них зависит город.

Обходной путь упирается во вторую запечатанную дверь. Дорианов перстень открывает первую, возле следующей Клятвенный клинок нагревается в ножнах. За металлом глухо бьётся общий контур, а сквозь него доходит короткий знакомый толчок — будто Рен дважды стукнул костяшками по стене. Я отвечаю тем же ритмом по рукояти, и замок отпускает.

За дверью круглая предритуальная камера, шестеро стражников и Севра у входа в шахту Сердца. Она смотрит сначала на вал у Тессы, потом на мои ножны и спокойно разрешает войти только мне. Дориан дёргается вперёд, но я удерживаю его: если бы Севре требовалось одно знамя, его уже вырвали бы из наших рук. Ей нужен Клятвенный клинок, а значит, пока нужен и его носитель.

Я передаю вал Тессе и прошу унести к маме, даже если из этой двери не выйду. Тесса несколько секунд не разжимает пальцев, злость возвращает ей цвет лучше любой лекарской настойки. Дориан прячет мешок с ведомостями под плащом. Только после этого Севра закрывает дверь между нами.

За ней открывается огромная шахта, прорезавшая академию сверху вниз. По старым медным кольцам на стенах наросли белые трубки нового контура. В центре висит каменная площадка с креслом; Рен стянут ремнями за грудь и бёдра, зато руки оставили свободными. Перед ним стоят две управляющие рукояти. Свободные руки здесь нужны совету больше, чем живой человек.

— Не подходи, — говорит брат и сразу добавляет тише, будто испугался собственного тона: — Я пока могу держать их. Мира, правда. Постой там.

Левая рука поднимается к рукояти раньше, чем он заканчивает. Рен бьёт её правой, выворачивает запястье до хруста и только после этого замечает меня на шаг ближе. На шее вспыхивает управляющая печать. Он срывается на крик, требует остановиться, а через секунду закрывает глаза — ему стыдно за то, что повысил голос на сестру, пока его собственное тело пытается открыть Сердце.

Я спрашиваю, где Хольт, чтобы вернуть разговор во внешний мир. Рен цепляется за вопрос. Хольт в нижней галерее, запускает резервные каналы; Севра восстановила управление через старую печать, проводник в одежде больше не нужен. С каждой минутой приказ становится чище: сначала Рен слышал слова, теперь движения начинаются раньше смысла.

Пока он объясняет, правая рука медленно тянется к первой рукояти. Рен замечает это на середине движения и смотрит на пальцы с таким недоверием, словно они принадлежат человеку в соседнем кресле. Потом переводит взгляд на меня.

— Убей меня, — просит он тихо. — Сейчас. Пока я ещё понимаю, зачем прошу.

Я не отвечаю сразу. Севра что-то говорит за спиной о неизбежности, но её голос проходит мимо. Рен уже считает сам: без живого управляющего ключа новый Белый контур не откроется. Кайдена можно попробовать поставить вместо него, однако повреждённый источник придётся перенастраивать. Его смерть даст нам несколько часов, возможно — всю ночь.

Он торопится, пока слова принадлежат ему, и объясняет даже место удара. Между рёбрами, ниже печати: в Белом зале он видел, как отключали повреждённые ключи. От этой точности мутит сильнее, чем от крови. Рен не просит героической смерти. Он пытается превратить себя в последнюю дверь, которую совет не успеет открыть.

Я вытаскиваю Клятвенный клинок. На лице брата появляется облегчение — короткое, почти детское. Он решает, что убедил меня. Я подхожу к креслу и кладу лезвие поперёк управляющих рукоятей.

Рен несколько секунд смотрит на металл, потом раздражённо поправляет меня: удар нужен ниже. Я отвечаю, что услышала его с первого раза. Когда он просит сделать это сейчас, я качаю головой и не отступаю. Злость возвращает ему голос; брат напоминает о пустой урне, о маме, которая месяцами ставила возле неё лишнюю кружку, об Илае и людях в Белом зале. Если его руками откроют Сердце, он потом с этим не проживёт — если вообще останется человеком, способным помнить.

Клинок теплеет в моей ладони. На металле проступают старые отголоски клятв: отдельные решения людей, добровольно отдававших часть силы и имевших право остановиться. Я смотрю на Рена и впервые формулирую то, что мешало принять его просьбу.

— Ты предлагаешь мне выбрать человека, которого удобнее потерять. И говоришь, что выбрал себя сам. Только тебя сейчас заставляют держать эти рукояти. Откуда ты знаешь, что это решение целиком твоё?

Рен уже открывает рот для возражения и застывает. Через несколько секунд признаётся, что не знает. Последние два приказа он заметил лишь потому, что они противоречили желанию секунду назад. Остальные мысли могут приходить тише.

Страх меняет его сильнее любой команды. Он сам просит проверить память. Я спрашиваю про синюю красильную ванну, в которую он в девять лет решил насыпать муку, чтобы сделать ткань плотнее. Рен усмехается, начинает рассказывать, как мама гонялась за ним с мокрым передником, а я поправляю: муку он только принёс, в ванну уронил мамину жестяную кружку. Он спорит, уже почти по-старому, и вдруг замолкает.

Левая рука лежит на первой рукояти. Рен не помнит, как положил её туда.

Я накрываю его пальцы своими. Через кожу приходит холодная судорога и чужая уверенность: ПОДГОТОВИТЬ. Я отдёргиваюсь, а Клятвенный клинок вспыхивает между нами. Свет проходит по моей ладони к Рену и возвращается обратно. Команды в нём нет; клинок показывает открытый путь.

Схема Основателей складывается в голове с тем, что я сейчас держу: отдельные узлы могут соединяться общей линией только по согласию. Клинок не снимет управляющую печать, зато способен подтвердить добровольную связь. Если я войду в контур Рена, он получит вторую точку, за которую сможет удерживать собственное сознание.

Брат понимает цену раньше, чем я успеваю договорить. Через связь ко мне пойдут команды, его боль, срывы печати. Если он потеряет сознание, удар может лечь на меня целиком. Потом Рен задаёт вопрос, от которого ладонь на клинке становится влажной: смогу ли я отличить собственную мысль от его. Я не знаю.

Плохой план остаётся планом только потому, что остальные хуже. Я режу ладонь неглубоко и вкладываю рукоять между нашими руками. Клинок требует условий, а не красивых обещаний. Я соглашаюсь держать связь, пока сама способна её разорвать. Рен требует другого: если он окончательно перестанет узнавать меня, я должна отпустить контур, а не умереть вместе с ним.

Мне хочется соврать. Металл сразу холодеет, и приходится кивнуть.

— Согласна, — говорю я. Рен закрывает пальцы поверх моих, дважды стучит большим пальцем по коже и только после нашего старого сигнала отвечает: — Тогда держи меня, пока я сам хочу остаться собой. Свет уходит внутрь.

На вдохе ремень сдавливает грудь сразу нам обоим, хотя мои плечи свободны. Под кожей горит печать, которой у меня нет; на короткое мгновение я не понимаю, чья ладонь держит клинок. Рен снова дважды стучит большим пальцем. Я отвечаю один раз и крепче сжимаю его руку.

Севра отдаёт команду у входа. Рен кричит, и боль проходит через меня тем же огнём. Вместе с ней в два источника врезается одна белая воля:

ОТКРЫТЬ СЕРДЦЕ.