Следующая ночь.

Севра отнимает у нас почти двое суток одним объявлением. В Зале присяги никто не успевает даже выругаться: мама сразу перечёркивает на схеме два маршрута, рассчитанных на дневную смену караула. До церемонии остаётся меньше суток, а Знамя Основателей всё ещё лежит за внутренней печатью совета.

Кайден по привычке предлагает путь через гарнизонную галерею и сам обрывает фразу: после лишения прав военные двери его больше не узнают.

Дориан берёт эту часть на себя. Его родовая печать всё ещё действует, но след Крейсов уже засветился в архивном журнале. Второй раз тихо мы туда не попадём. Тесса требует идти с нами: за подписью её отца может стоять доступ, которого нет у Дориана, а оставаться возле списка ста двадцати и ждать новостей она больше не собирается.

Рен хочет идти тоже: Знамя и Сердце связаны с его печатью, он знает внутреннее кольцо. Мама усаживает его возле прачечной трубы и проверяет шнур на запястьях. Она сегодня уже вытащила сына из Белого зала и второй раз отдавать его месту, где совет может включить команду, не собирается.

Рен раздражённо начинает спорить, но Алета просит вместо этого нарисовать всё, что он помнит, пока память принадлежит ему. Он остаётся и переносит на оборот ведомости три внутренние печати. Илай держится у противоположной стены; между ними по-прежнему нет прощения, зато оба работают.

Кайден остаётся возле кадетов и перед уходом отдаёт мне старую механическую отмычку от архивных шкафов. По его словам, командоры тоже иногда читали то, чего им читать не разрешали. Тесса впервые за много часов коротко фыркает, и мы уходим втроём.

Во внешнем архиве теперь дежурят двое стражников. Дориан выходит к ним один и требует проверить утечку из хранилища Крейсов с такой родовой уверенностью, что оба начинают сверять его печать вместо лиц. Мы с Тессой проскальзываем за рамами с парадными мантиями; на их изнанке серебро идёт в сторону, противоположную кадетским нитям. Через минуту Дориан запирает одного стражника в кладовой, второго Тесса уводит ложным сигналом по сушильной трубе.

Внешний архив мы уже вскрывали. Знамя ждёт глубже — за матовым стеклом Фонда Основателей. Дориан прикладывает перстень к первой печати, но внутренний замок требует подтверждения хранителя. Я достаю Клятвенный клинок. Серебро на рукояти прогревается, когда лезвие касается старой надписи: «Вклад принимается только по воле отдающего».

Печать раскрывается.

Тесса первой замечает, что замок старше нынешнего совета. Он не просит фамилию, кровь или титул. Клятва, которую клинок уже принял от меня, оказывается достаточной.

За стеклом почти нет роскошных реликвий. Полки забиты свёрнутыми схемами, деревянными коробами и серыми книгами. Знамя лежит на широком валу, тяжёлое, потемневшее от времени. Мы раскатываем только нижнюю часть, чтобы не порвать ткань. С лицевой стороны — белые вершины и старое солнце. С изнанки открываются сотни петель, которые мама рисовала по памяти.

Пятьсот двенадцать.

Каждая вышита отдельной нитью. Возле петли есть крошечный узел для соединения с общим полотном и свободный конец, который можно вытянуть рукой. Я провожу пальцем над одним из них, не касаясь. Вся схема щита помещалась на ткани, которую десятилетиями считали украшением.

Тесса находит короб с проектом Основателей: правила подключения, безопасную долю и порядок замены добровольца. В строке о прекращении связи прямо указано, что человек может выйти из контура; нагрузку временно принимают остальные, пока число участников остаётся безопасным.

Управляющего ключа в проекте нет. Сердце служит распределителем, а Клятвенный клинок — подтверждением добровольного согласия. Всё, ради чего Рена превратили в живой замок, добавили позже.

Я собираюсь забрать проект целиком, но Тесса уже открывает соседний шкаф. На корешках знакомое обозначение Белого резерва. В верхней книге первые двенадцать участников — группа Кайдена. Дальше появляются шестнадцать, тридцать два, шестьдесят четыре. Последняя вкладка содержит сегодняшний список ста двадцати.

Дориан находит движение энергии после ритуалов. Большая часть извлечённой силы уходит в северные узлы, аварийные контуры и стены нижнего города. Щит действительно держался на украденной магии; при резком обрыве старые накопители продержатся считанные часы.

Тесса не принимает первый вывод. Она достаёт ведомость возвратных потоков, потому что знакома с хозяйственными счетами отца и знает, где прячут неприличные расходы: в приложениях к потерям, подальше от основной графы. В третьем приложении появляется выражение «стабилизация наследственных узлов».

Под ним — фамилии Великих домов.

Крейсы получали усиление боевой линии. Арвели — подпитку родового ледяного контура. Другие дома забирали доли на восстановление источников наследников, усиление семейных печатей, продление ресурса старых артефактов. В некоторые годы возврат был небольшим. Перед церемониями, когда Белый резерв расширяли, он рос.

Дориан долго смотрит на строки своего дома. Его отец подписывал списки людей, чья магия считалась недостаточной, а затем часть этой магии возвращалась сильным Крейсам. Теперь среди «недостаточных» оказалась Ливия.

— Сколько? — спрашивает он.

Я сначала думаю, что он хочет знать долю Крейсов. Дориан резко мотает головой и просит посчитать всё, что уходило мимо щита.

Мы раскладываем ведомости прямо на полу. Тесса складывает родовые возвраты, я сверяю общий отвод, Дориан находит скрытые приложения. Цифры меняются от года к году, но итог остаётся одинаковым: Великие дома крали заметную часть. Иногда почти пятую долю. Всё остальное уходило туда, куда совет и обещал, — в городскую защиту.

От этого хочется разорвать книги сильнее, чем если бы вся система оказалась одной ложью.

Если вынести списки сейчас, люди получат все причины сорвать церемонию. Пока старая схема не запущена, вместе с Белым резервом они оборвут подпитку разломов над нижним городом.

Тесса садится прямо на каменный пол. Отец в её представлении уже успел стать предателем; сейчас выясняется худшее: он участвовал в настоящем спасении города и одновременно получал место возле тех, кто наживался на жертвах. Простого объяснения для дочери здесь нет.

— Если мы вынесем это сейчас, люди разгромят Белый зал, — говорит она после долгой паузы. — Я бы разгромила.

Дориан закрывает книгу Крейсов ладонью. Он тоже хочет вынести доказательства немедленно. Ливия сидит в прошитой форме в нескольких корпусах отсюда, и каждая минута работает против неё. Однако он сам видел карту щита и уже не предлагает рубить сеть первой.

Я сворачиваю проект Основателей отдельно от ведомостей. Нам придётся сделать два дела почти одновременно: показать преступление и дать людям работающую замену, прежде чем ярость оборвёт нынешний контур. Для этого нужны Знамя, Клятвенный клинок, доступ к Сердцу и пятьсот добровольцев. До следующей ночи.

В коридоре звенит металл.

Мы гасим свет. Дориан подходит к двери, Тесса собирает листы в мешок для архивной ветоши. Я уже тянусь к валу знамени, когда по старой служебной трубе возле потолка проходит знакомый стук.

Три быстрых. Пауза. Два.

Прачечный сигнал мамы: опасность внутри.

Следом идёт один длинный удар. Я слышала его в детстве только на учениях, когда человека нельзя было вывести обычным путём.

Дориан шепчет, что нам пора уходить, но я уже у трубы. Отвечаю двумя короткими и жду. Несколько секунд там только шипит пар. Потом появляется чужой голос — один из освобождённых кадетов, мальчишка из Белого зала. Он задыхается так сильно, что первое слово теряется.

Охрана вошла в учебный корпус через восточную прачечную. Хольт привёл людей в белых зажимах и включил команду прямо через сеть. Рен успел потребовать, чтобы мама не сопротивлялась: рядом лежали кадеты, и первый удар охраны пришёлся бы по ним.

Я спрашиваю только одно: где брат сейчас.

Ответ приходит после короткой, страшной паузы.

Рена уже увели к Сердцу.