— Дышит.

Голос был старый, сухой, как сломанная ветка.

Я попыталась открыть глаза, но веки будто приклеили мёдом. В висках стучало. Горло саднило так, словно я всю ночь кричала в дыму. Под спиной было жёстко, холодно, неровно. Не больничная койка. Не каталка. Не пол морга.

Доски.

Я лежала на досках.

— Жаль, — сказала та же женщина.

Это слово подействовало лучше нашатыря.

Я резко вдохнула, закашлялась и наконец разлепила глаза. Надо мной склонилось сморщенное лицо. Маленькие тёмные глаза, платок, туго завязанный под подбородком, тонкие губы. Женщина смотрела на меня без жалости. Как смотрят не на больного человека, а на испорченную вещь, которую придётся чинить.

— Где я? — выдавила я.

Собственный голос оказался чужим.

Тоньше. Мягче. Слабее.

Женщина отшатнулась и перекрестилась странно, неловко, будто сама не верила в пользу этого жеста.

— Очнулась, — бросила она кому-то в сторону. — Зови девку.

Я хотела подняться, но тело не послушалось. Руки дрожали. В груди было тесно, а живот тянуло тупой болью. Я попыталась вспомнить последнее.

Дождь. Мокрый асфальт. Фары. Телефон в руке. Я поздно вышла из отделения, потому что снова задержалась с заключением. Молодая женщина, двадцать семь лет, «несчастный случай», хотя синяки на шее говорили другое. Я стояла у машины, злилась, что всё снова замнут, и думала только об одном: мёртвые не лгут. За них лгут живые.

Потом — свет.

Удар.

И пустота.

Я медленно повернула голову.

Комната была низкой, тёмной, с почерневшими от дыма балками. В углу чадила лучина. По стенам висели сухие травы, пучки каких-то кореньев, грубая ткань. В воздухе стоял запах золы, кислого пота и чего-то горького, лекарственного. Не спирт. Не хлорка. Не больница.

Я дёрнула рукой и замерла.

Рука была не моя.

Тонкое запястье. Бледная кожа. На пальцах — тяжёлые кольца. На предплечье, чуть выше кисти, тянулись красные узоры, будто их вывели краской или кровью: линии, завитки, маленькие волчьи головы.

Я села слишком резко. Мир качнулся. В глазах потемнело.

— Лежи! — прикрикнула старуха. — Опять грохнешься — я тебя второй раз от земли не отскребу.

— Зеркало, — сказала я.

Она нахмурилась.

— Чего?

— Зеркало. Дайте зеркало.

Старуха посмотрела на меня так, будто я попросила скальпель из операционной.

— Гляди, заговорила как юродивая.

Дверь с протяжным скрипом распахнулась. В комнату вбежала девушка лет семнадцати. Круглолицая, испуганная, с растрёпанной косой под платком. В руках она держала деревянную чашу, но, увидев, что я сижу, так и замерла на пороге.

Вода плеснула ей на пальцы.

— Госпожа…

Слово ударило странно.

Госпожа?

Я оглянулась, ожидая увидеть за спиной кого-то ещё. Но девушка смотрела на меня. Именно на меня. С ужасом, с надеждой и с чем-то похожим на сожаление.

— Как меня зовут? — спросила я.

Девушка побледнела.

Старуха зашипела:

— Молчи, Малуша.

Малуша не послушалась. Она шагнула ближе, поставила чашу на лавку и дрожащими руками поправила на мне тяжёлое одеяло.

— Милена, госпожа, — прошептала она. — Вы Милена Черноречская.

Я закрыла глаза.

Нет.

Травма головы. Галлюцинации. Возможно, кома. Возможно, я всё ещё лежу в реанимации, а мозг выдаёт мне какую-то нелепую реконструкцию из фильмов и книг. Бывает. При гипоксии, при тяжёлой ЧМТ, при медикаментозном сне…

Я медленно вдохнула.

Запах дыма был слишком настоящим.

Холод под ногами — тоже.

— Моё имя Александра, — сказала я. — Александра Морозова. Я врач. Мне нужно понять, где я и что со мной произошло.

Малуша икнула от страха.

Старуха медленно отступила к двери.

— Вот оно, — пробормотала она. — Дурная горячка душу выела.

— Какая горячка? — я попыталась говорить спокойнее. — У меня была авария?

— Была у тебя глупость, — отрезала старуха. — Была слабость. Было беспамятство. А теперь рот закрой, коли жить хочешь.

— Кто вы?

— Та, кто не дала тебе окоченеть до княжьего пира.

Княжьего.

Я посмотрела на Малушу. Девушка стояла рядом, вцепившись пальцами в край передника.

— Какого пира?

Она открыла рот, но старуха оказалась быстрее.

— Сегодня князь на тебя глядеть будет. После хвори. После того, как ты три дня между миром живых и навьим краем болталась.

Я опустила взгляд на свою одежду.

На мне была длинная рубаха из грубого льна, поверх — тёплая, но тяжёлая ткань, расшитая красной нитью. На шее лежала гривна — серебряная, холодная, с маленькими звериными головами у застёжки. Украшение было красивым, но ощущалось ошейником.

— Князь? — переспросила я. — Какой князь?

Малуша совсем сжалась.

— Ваш муж, госпожа.

В комнате стало тихо.

Где-то за стеной завыл ветер. Или не ветер.

Я медленно подняла руку к шее, коснулась гривны, потом узоров на запястье. Брачные знаки. Я не знала откуда, но поняла сразу. Слишком много чужих вещей на одном теле. Слишком много символов собственности.

— Я замужем?

Старуха фыркнула.

— Уж пятый день как.

— За кем?

Малуша едва слышно ответила:

— За князем Ратибором Волчьим.

Имя прошло по комнате, как нож по коже. Даже старуха на миг замолчала.

Ратибор Волчий.

Я не знала такого имени. Ни в истории, ни в родословных, ни в учебниках. А знала я достаточно, чтобы понять: это не Киев, не Новгород, не знакомая летопись. Это что-то рядом с настоящим прошлым, но не оно.

Я встала.

Ноги тут же подкосились. Малуша вскрикнула и подхватила меня под локоть. Старуха выругалась, но не помогла.

— К окну, — сказала я.

— Нельзя, госпожа.

— К окну.

Голос сорвался, но в нём было что-то такое, от чего Малуша послушалась.

Она довела меня до узкого оконца, затянутого мутной слюдой или чем-то похожим. Я ладонью отодвинула край ткани и посмотрела наружу.

Сначала я увидела снег.

Серый, тяжёлый, истоптанный. Потом — частокол. Высокие заострённые брёвна, башня с факелом, люди в мехах и кольчугах. У ворот стояли лошади, от их ноздрей валил пар. Дальше, за стеной, темнел лес.

Огромный. Чёрный. Неподвижный.

И оттуда донёсся вой.

Не собачий. Не городской. Настоящий волчий вой, низкий и длинный, будто кто-то протянул по земле холодную струну.

Я отшатнулась от окна.

Реанимация исчезла окончательно.

Не было мониторов. Не было запаха антисептика. Не было белого потолка, медсестёр, капельницы, пластика, телефона, документов, машины, дождя.

Был снег. Частокол. Волки. И чужое тело, которое едва держалось на ногах.

Я сделала то, чего не делала много лет.

Испугалась до тошноты.

Малуша усадила меня обратно на лавку и протянула чашу.

— Выпейте, госпожа. Вам силы нужны.

Я понюхала жидкость. Горькая трава. Кислый настой. Никакой уверенности в составе.

— Что это?

— Для сердца. Ждан Лекарь велел.

Я отставила чашу.

— Не буду.

Старуха прищурилась.

— Велел лекарь — пей.

— Я не пью неизвестные настои.

— Неизвестные, — повторила она с насмешкой. — Слыхала, Малуша? Княгиня у нас теперь учёная.

Княгиня.

Это слово было хуже, чем «госпожа».

Я посмотрела на свои руки. Красные брачные узоры тянулись по коже, как следы от пут. Пальцы были тонкими, почти детскими. На левом запястье синел старый след — будто кто-то недавно держал слишком крепко.

— Что со мной случилось? — спросила я уже тише.

Малуша посмотрела на старуху. Та молчала.

— Говори, — приказала я.

Девушка сглотнула.

— Вы… упали. После того, как вас из молельной привели. Сначала плакали. Потом смеялись. Потом сказали, что не хотите к князю. А ночью жар поднялся. Три дня лежали. Все думали…

Она не договорила.

— Что?

Малуша опустила глаза.

— Что вы не доживёте.

Старуха подняла с лавки тряпицу, сунула её в корзину и направилась к двери.

— Я сказала, что тело крепче, чем видится. А душа… — она оглянулась. — Душа, может, и правда выскочила. Вон какая новая влезла.

Меня передёрнуло.

— Стойте.

Старуха не остановилась.

— Кто вы?

— Варвара. Но тебе, княгиня, лучше звать меня бабкой Варкой. Пока я добрая.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. За дверью послышались шаги, шёпот, скрип половиц. Мир за комнатой жил. Чужой, тёмный, опасный.

Малуша осторожно подошла ближе.

— Госпожа… вы правда ничего не помните?

Я хотела сказать: помню. Помню улицу. Машину. Свой кабинет. Протоколы. Холодные металлические столы. Собственную квартиру, где на подоконнике засох базилик. Помню мать, которой давно не звонила. Помню своё имя.

Но не помню Милену.

Не помню князя.

Не помню свадьбу.

Не помню, почему эта девочка смотрит на меня так, будто я уже мёртвая.

— Расскажи мне, — сказала я. — Всё. С самого начала.

Малуша побледнела ещё сильнее.

— Нельзя.

— Почему?

Она быстро оглянулась на дверь и заговорила почти беззвучно:

— В тереме стены тонкие. А у князя люди везде.

— Тогда коротко. Кто я для них?

Малуша сжала передник.

— Жена.

— Это я уже поняла.

— Пятая жена.

Я замерла.

— Что значит пятая?

Девушка будто пожалела, что сказала. Губы у неё задрожали.

— До вас были… другие.

— Живые?

Она молчала.

И этого молчания хватило.

Внутри меня что-то холодно щёлкнуло. Не страх. Профессиональная привычка. Когда человек не отвечает на прямой вопрос о смерти, он почти всегда знает больше, чем говорит.

— Как они умерли?

Малуша шагнула назад.

— Госпожа, не спрашивайте.

— Как?

— Я не знаю.

— Малуша.

Она вскинула на меня глаза. В них стояли слёзы.

— Первую оплакали. Вторую из воды достали. Третья будто сбежала, да только никто не видел. Четвёртую… — голос сорвался. — Четвёртую в дальний терем отвели.

Я не успела спросить, что это значит.

Снаружи ударили в железо. Один раз. Потом второй. По двору прокатился мужской крик. Где-то залаяли собаки. Малуша вздрогнула и бросилась к сундуку.

— Что это?

— К пиру зовут. Вас одевать надо.

— Я никуда не пойду.

Она резко обернулась. На лице у неё был такой ужас, что я замолчала.

— Если не пойдёте, за вами придут.

Простые слова. Без угрозы. Но от них стало холоднее, чем от снега за окном.

Малуша достала из сундука тяжёлое платье — тёмно-красное, почти кровавое, с серебряной вышивкой по вороту. Провела пальцами по ткани, будто просила у неё прощения.

— Помогите мне понять, — сказала я. — Этот князь… он опасен?

Малуша не ответила сразу. Только подошла, взяла мою руку и начала осторожно стирать с запястья засохшую красную краску.

Но краска не стиралась.

Это была не краска.

— Госпожа, — прошептала она, не поднимая глаз. — Здесь все опасны.

За стеной снова завыл волк.

Я посмотрела на чужие руки, на брачные знаки, на кровавое платье в руках девочки. Хотела проснуться. Хотела открыть глаза в больнице, услышать писк аппарата, ругань медсестры, даже голос заведующего — что угодно, лишь бы не это.

Но лучина трещала. Дым ел глаза. Снег за окном был настоящим.

А я была жива.

Видимо, зря.

Малуша вдруг наклонилась ближе и едва слышно сказала:

— Только вы князю не говорите, что не верите. Первые четыре тоже сначала не верили.