Утро началось не с солнца.

С шёпота.

Он полз по коридорам раньше света, просачивался под двери, прятался за занавесями, шуршал в складках льна.

— Она коснулась царевича…

— Нет, не коснулась. Околдовала.

— Фараон оставил её жить.

— Не жить. До семи закатов.

— Если мальчик умрёт, её утопят без суда.

Последнее повторяли чаще всего.

Наверное, чтобы не забыть.

Я сидела у постели Сену и смотрела, как поднимается его грудь. Медленно. Неровно. Но поднимается.

После ночного приступа он спал почти без движения. Лицо оставалось горячим, губы чуть пересохли, под глазами залегли тени. Такой маленький среди резных подушек, золотых тканей и амулетов. Слишком маленький для всех этих слов: наследник, царская кровь, будущее Двух Земель.

Просто ребёнок.

Я коснулась пальцами его лба и тут же убрала руку. Жар не спадал.

— Он снова горит, — прошептала Сат-Исет.

Кормилица сидела с другой стороны ложа. За ночь она будто постарела. Глаза красные, руки сжаты в узел на коленях, но спину держит прямо — как человек, который боится рассыпаться, если позволит себе согнуться.

— Я вижу.

— Вы говорили, воздух поможет.

— Приступу — да. Болезни — нет.

Она вздрогнула от этого слова.

Болезнь.

Здесь его боялись почти так же, как слова «проклятие». Только проклятие можно отдать жрецам, богам, дыму, ритуалу. Болезнь требовала смотреть на тело. На слабость. На то, что наследник — не символ, а ребёнок с горячей кожей и сбитым дыханием.

Я потёрла ноющие запястья. После верёвок кожа саднила, на правой руке выступила кровь. Меру заметила и тут же подалась вперёд с чистой тканью, но остановилась на полпути.

— Можно, госпожа?

Каждый раз это «госпожа» било по нервам.

— Можно.

Она осторожно обернула ткань вокруг моего запястья. Пальцы у неё дрожали меньше, чем вчера. Уже хорошо.

— Спасибо, — сказала я.

Меру подняла на меня глаза и снова быстро опустила.

Сат-Исет заметила это. Лицо её стало жёстче.

— Слуги не должны принимать благодарность от царской жены.

— Тогда пусть примет от усталой женщины.

Кормилица нахмурилась, но ничего не сказала.

У дверей стоял Кахем. Не сидел, не прислонялся к стене, не расслаблялся ни на миг. За ночь он, кажется, даже не моргнул. Его присутствие было как замок на двери: тяжёлое, железное, неизбежное.

— Меня теперь будут держать здесь? — спросила я, не оборачиваясь.

— Нет.

— Жаль. Здесь хотя бы понятно, зачем я нужна.

— Тебе выделили покои рядом с Домом Наследников, — ответил Кахем. — Под охраной. Ты не выходишь без разрешения. Не говоришь с теми, с кем не велено. Не принимаешь пищу без проверки. Не подходишь к окнам после заката.

Я усмехнулась.

— А дышать можно?

— Пока царевич дышит.

Я посмотрела на него.

Он не шутил.

Меру побледнела. Сат-Исет отвернулась к мальчику.

Я хотела ответить, но дверь распахнулась, и в комнату вошёл Хепу-Сехмет.

После ночи он выглядел так, будто это не он чуть не потерял ребёнка, а его лично оскорбили. Свежая белая одежда, амулет львиной богини на груди, седая борода тщательно приглажена. За ним вошли двое младших врачевателей с чашами, свёртками трав, курильницей и медной коробкой.

Я встала.

— Курильницу убрать.

Хепу даже не посмотрел на неё.

— Утренний ритуал Сехметары обязателен для царской крови.

— Вчера ваш обязательный ритуал чуть не добил его.

Младшие врачеватели застыли.

Сат-Исет тихо вдохнула.

Кахем у двери даже не шелохнулся, но я почувствовала: слушает.

Хепу медленно повернулся ко мне.

— Ты получила семь дней не для того, чтобы оскорблять богиню.

— Я оскорбляю не богиню. Я оспариваю дым в комнате ребёнка с проблемами дыхания.

— Его Ка потрясено смертью брата.

— Возможно. Но тело тоже потрясено.

— Тело без Ка — пустая глина.

— А Ка без тела вы собираетесь где держать? В золотой чаше?

Лицо Хепу потемнело.

Меру едва слышно пискнула. Кахем чуть опустил голову, будто скрывая выражение лица.

Не надо было так. Я понимала. Здесь каждое слово могло стать новым обвинением. Но я слишком устала, чтобы улыбаться человеку, который готов был снова заполнить комнату дымом только потому, что так велит ритуал.

Хепу подошёл к постели и проверил пульс Сену. Делал он это умело. Пальцы уверенные, движения точные. Не шарлатан. Не глупец. От этого было сложнее.

— Жар сохраняется, — сказал он.

— Да.

— Пульс слабее, чем должен быть.

— Да.

— Конечности холодные.

— Вот это меня и тревожит.

Он впервые посмотрел на меня не как на грязь под сандалиями. Как на помеху, которая вдруг сказала что-то осмысленное.

— Почему?

— При высокой температуре руки и ноги не должны быть такими холодными постоянно. Нужны наблюдения. Когда начинается приступ, сколько длится, что ему дают до него, что после. Что он ел. Что пил. Был ли такой запах от кожи раньше. Как он спал. Что говорил. Всё.

— Царские дети не подопытные птицы, чтобы записывать каждый вдох.

— В моём мире это называется наблюдение.

— Твой мир? — резко спросил Хепу.

Я замерла.

Ошибка.

Слова вылетели сами.

— Мой… дом, — поправилась я. — Мой прежний дом. Там лечили иначе.

— В южном номе Айет-Ша? — в голосе Хепу прозвучало презрение. — Там женщины лечат песком и шёпотом пустынной богини.

Айет-Ша.

Ещё один осколок чужой жизни. Род Неферет-Айи. Южный ном. Пустыня.

Я запомнила.

— Значит, теперь женщина из Айет-Ша просит чистую воду, свежий воздух и записи, — сказала я. — Странное колдовство, согласна.

Хепу поджал губы.

— Я приготовлю отвар.

— Состав?

Он посмотрел так, будто я попросила у него личное имя.

— Что в отваре? — повторила я. — Травы. Смолы. Молоко. Мёд. Что именно?

— Ты не имеешь права знать храмовые составы.

— Тогда я не имею возможности понять, не ухудшает ли он состояние.

— Ты обвиняешь меня?

Я посмотрела на Сену.

Мальчик во сне сжал пальцы. Очень слабо.

— Я пытаюсь не дать ему умереть.

В комнате стало тихо.

Эта фраза почему-то подействовала сильнее спора.

Хепу отвернулся первым.

— Отвар будет слабым. Без курений.

— Хорошо.

— Но защитный знак над ложем останется.

Я подняла взгляд на пыльный амулет из потемневшей кости, подвешенный прямо над лицом Сену.

— Его надо хотя бы вымыть.

— Это священный знак.

— На нём пыль.

— Пыль храмовая.

— Пыль в лёгких ребёнка всё равно пыль.

Кахем у двери издал странный звук. То ли кашель, то ли подавленный смешок.

Хепу метнул в него взгляд, но спорить больше не стал. Приказал одному из младших врачевателей снять амулет и протереть чистой тканью.

Маленькая победа.

Глупая, бытовая, почти смешная.

Но в этом мире, где меня собирались утопить на рассвете, даже вымытый амулет казался шагом к жизни.

К полудню меня перевели.

Покои рядом с Домом Наследников оказались больше той вчерашней каменной клетки, но свободой там не пахло. Два стражника у двери. Один под окном во внутреннем дворе. Решётка из резного дерева на проёме. Ложе, низкий стол, чаша с водой, кувшин, сундук без замка.

И никаких украшений.

Наверное, для Неферет-Айи это было унижением.

Для меня — облегчением. Чем меньше золота на чужом теле, тем легче дышать.

Меру вошла следом с ворохом простых тканей.

— Это вам разрешили, госпожа.

— Разрешили? — я взяла один кусок льна. Чистый, грубоватый, без вышивки. — Какая щедрость.

Она замялась.

— Раньше у вас были другие одежды.

— Лучше?

Меру осторожно посмотрела на меня.

— Дороже.

Я почти улыбнулась.

— Значит, эти практичнее.

Девушка будто не знала, как на это отвечать.

Она разложила ткани на сундуке. Потом поставила у стены чашу, в которой плавали какие-то горькие листья.

— Для ваших рук.

— Спасибо.

Слово снова заставило её сбиться с движения.

— Вы… не говорили так раньше.

Я подняла голову.

— Что ещё я не делала раньше?

Меру испугалась, но не убежала. Это тоже было прогрессом.

— Не спрашивали имён. Не смотрели слугам в лицо. Не… — она сглотнула. — Не трогали больных детей.

— А Иари?

Она побледнела.

Я поняла: спросила слишком резко.

— Меру, я должна знать.

— Мне нельзя.

— Мне утром должны были связать руки и утопить. Теперь у меня семь дней. Поверь, «нельзя» звучит не так страшно, как раньше.

Меру подошла к двери, прислушалась. Потом вернулась и сказала почти беззвучно:

— Я видела, как царевич Иари выходил из ваших покоев. До болезни. Он был один. Без наставника. Без кормилицы. Так нельзя.

— Он плакал?

— Нет.

— Боялся?

Она задумалась.

— Не знаю. Он держал что-то в руке. Маленькое. Спрятал, когда увидел меня.

— Что потом?

— Потом старшая служанка сказала, что я ничего не видела. И если меня спросят, я была на кухне.

Тенера. Имя всплыло из рассказов, как камень из мутной воды. Старшая служанка Дома Лотоса. Та, кто знает слишком много.

Я хотела расспросить дальше, но за дверью прозвучал голос Кахема:

— К царевичу.

Не просьба. Приказ.

Я пошла сразу.

Коридор до Дома Наследников был коротким, но за это время я успела услышать достаточно.

— Смотрите, идёт…

— Не называй её, имя нечисто.

— Она спасла мальчика.

— Или привязала к себе.

— Фараон ослеп от горя.

— Вода всё равно ждёт.

Люди замолкали, когда я проходила мимо. Но шёпот догонял меня в спину.

В покоях Сену было тише, чем утром. Без дыма. Без толпы жрецов. У окна стояла Сат-Исет, у ложа — Хепу. Он записывал что-то на тонкой дощечке. Увидев меня, не улыбнулся, но и не выгнал.

— Приступов не было, — сказал он.

— Температура?

— Жар держится.

Я подошла к постели.

Сену лежал на боку, как я и просила. Лицо бледное, ресницы тёмными тенями на щеках. На шее тонкая цепочка с маленьким амулетом в форме глаза. Детская рука лежала поверх одеяла.

Я осторожно проверила лоб, пульс, пальцы.

Всё ещё холодные.

— Сену, — тихо позвала я.

Он не проснулся.

Но губы шевельнулись.

Я наклонилась ближе.

— Что?

Сначала был только слабый выдох.

Потом мальчик прошептал:

— Иари…

Сат-Исет у окна замерла.

Хепу перестал писать.

— Иари говорил… — губы Сену дрогнули. — Что его зовут…

Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Кто зовёт, маленький?

Сену открыл глаза.

Не до конца. Только узкая тёмная щель между ресницами.

И прошептал так тихо, что я едва услышала:

— Под пол.

В комнате никто не двигался.

Даже Кахем у двери перестал дышать.

А Сену снова закрыл глаза, будто эти слова забрали у него последние силы.

Я медленно выпрямилась.

Семь дней.

У меня было семь дней, чтобы спасти ребёнка.

И, кажется, понять, почему его мёртвый брат слышал зов из-под пола.