— Ты правда ничего не помнишь?

Сехем-Ра сказал это почти ласково.

Так говорят не обвинённой. Не женщине, которую недавно должны были утопить. Так говорят старой знакомой, с которой когда-то делили тайну, вино или нож.

Я стояла у ложа Сену и чувствовала, как тело Неферет-Айи отзывается раньше меня.

Не страхом.

Узнаванием.

Очень неприятным.

Грудь сжалась, пальцы похолодели, где-то под рёбрами вспыхнуло короткое, злое: не верь улыбке.

Спасибо, Неферет.

Я уже догадалась.

Кахем держал меч между Сехемом и ложем царевича. Раэм стоял чуть впереди, неподвижный, с лицом фараона. Но в комнате было слишком мало воздуха для двух мужчин одной крови.

Один — солнце на троне.

Другой — красный отблеск у края клинка.

— Ты вошёл без разрешения, — сказал Раэм.

Сехем развёл руками.

— А если бы я попросил, ты бы разрешил?

— Нет.

— Вот видишь. Я избавил нас обоих от лишней лжи.

Кахем чуть сдвинул меч.

— Ещё шаг — и я тоже избавлю дворец от лишней крови.

Сехем посмотрел на него с интересом.

— Кахем, ты с каждым годом становишься всё менее гостеприимным.

— А вы всё чаще появляетесь там, где горит.

Улыбка Сехема стала шире.

— Это дворец, начальник стражи. Здесь всегда что-нибудь горит. Если не записи, то чья-нибудь совесть.

Меху тихо кашлянул и почти спрятался за обгоревший ящик. Хепу стоял у Сену, положив пальцы на запястье мальчика. Сат-Исет закрывала ребёнка собой, хотя вряд ли могла защитить его от царевича.

Хенут смотрела на Сехема так, будто только теперь по-настоящему поняла: угроза может улыбаться.

Раэм сделал шаг вперёд.

— Почему твой знак нашли у горящего шкафа первых лент?

Сехем даже не удивился.

— Потому что у меня много людей.

— Это ответ?

— Это правда. Ответом она становится только если ты решишь, какой вопрос задаёшь.

— Ты приказал поджечь записи?

— Нет.

Слишком быстро.

Но не испуганно. Легко. Почти скучающе.

— Ты приказал пройти к Иари по печати Исет-Нуа?

— Нет.

— Ты знал, что смерть Иари сделает тебя ближе к трону?

Вот тут Сехем улыбаться перестал.

Совсем ненадолго.

Но я увидела.

— Все во дворце умеют считать, брат.

Раэм не дрогнул.

— Не все считают детей.

— А вот это уже красиво. Почти храмовая фраза.

— Отвечай.

Сехем перевёл взгляд на Сену.

Мальчик спал, но его дыхание снова стало неровным. Я наклонилась и поправила ткань у него под плечом, чтобы грудь поднималась свободнее.

— Я не убивал твоих сыновей, — сказал Сехем.

Тихо.

И вдруг без улыбки.

— И если бы хотел трон, я нашёл бы способ чище. Болезнь детей — грязная дорога. Народ любит мёртвых наследников, но не любит тех, кому от их смерти становится удобно.

— Ты признаёшь, что тебе удобно, — сказал Кахем.

Сехем снова улыбнулся ему.

— Я признаю, что ты слишком прямой для человека, который всю жизнь ходит по кривым коридорам.

Раэм поднял руку, останавливая Кахема.

— Зачем ты пришёл?

— Услышал, что меня уже почти казнили словами, и решил присутствовать при собственном падении. Это вежливо.

— Сехем.

В голосе Раэма не было угрозы.

Именно поэтому стало страшнее.

Сехем вздохнул.

— Я пришёл сказать, что мой знак у шкафа — не мой приказ. Его сняли с одного из моих людей три дня назад.

— С кого?

— С Хесара. Младший сотник военного двора.

Кахем прищурился.

— Где он?

— Если бы я знал, я бы принёс тебе его голову. Или хотя бы язык.

— Исчез?

— Разумеется. У нас во дворце все полезные люди в последнее время исчезают. Это уже почти мода.

Меру вздрогнула у стены.

Я заметила.

Сехем тоже.

Его взгляд задержался на ней слишком внимательно.

— О, — сказал он мягко. — Мёртвая девочка вернулась.

Кахем шагнул так, что заслонил Меру полностью.

— Не смотреть.

Сехем поднял ладони.

— Как скажешь. Я вообще сегодня удивительно послушный.

— Не заметно, — сказала я.

И только после этих слов он снова посмотрел на меня.

Внимательно.

Слишком внимательно.

— Вот, — произнёс он. — Теперь интереснее.

Раэм повернул голову.

— Не говори с ней.

— Почему? Она сейчас единственный человек в комнате, который ещё не решил, кем я должен быть.

— Я решила, — сказала я.

— Да? И кем?

— Человеком, который улыбается возле больного ребёнка.

Сехем чуть склонил голову.

— Справедливо.

Он неожиданно посерьёзнел, подошёл к стене и сел на низкую скамью — не приближаясь к ложу Сену. Кахем всё равно держал меч наготове.

— Младший царевич дышит? — спросил Сехем.

— Пока да, — ответила я.

— «Пока» — честное слово. Во дворце его не любят.

— Зато оно часто точнее молитв.

Его губы дрогнули.

— Ты действительно стала другой.

Тело Неферет-Айи снова сжалось.

Я посмотрела прямо на него.

— Или вы просто раньше плохо смотрели.

— Возможно. Неферет-Айя умела заставить людей видеть то, что ей выгодно.

— И что она заставляла видеть вас?

Сехем не ответил сразу.

Комната слушала.

Даже Раэм.

— Женщину, которая не боялась проигрывать, — сказал он наконец. — Редкое качество. Большинство во дворце боится проигрыша сильнее смерти. А она иногда выбирала поражение, если оно оставляло путь в сторону.

— В Красную Землю? — спросила я.

Его глаза блеснули.

Вот.

Попала.

— Значит, ты нашла этот след.

Раэм шагнул к нему.

— Какой след?

Сехем поднял брови.

— Брат, если ты хочешь, чтобы люди рассказывали тебе тайны, не стой так, будто собираешься отрубить им язык после первого слова.

— Я могу отрубить после второго.

— Да, но тогда третьего не будет.

Я почти физически почувствовала, как Раэм сдерживает себя.

Сехем наслаждался этим.

Не открыто. Тонко. Он знал, где у брата боль, и касался её кончиком ногтя.

— Люди Красной Земли, — сказала я. — Вы знали, что Неферет-Айя пользовалась их путём.

— Половина южных жён пользуется пустынными путями, когда дворец становится слишком золотым.

— Не уходите в красивые слова.

— А ты не проси некрасивых при всех.

Он посмотрел на Раэма, потом на Хенут, на Хепу, на Меху, на Меру.

— Здесь слишком много ушей для тайны, которая уже пережила одну смерть.

— Чью? — спросил Раэм.

Сехем склонил голову.

— Неферет-Айи, конечно.

Внутри меня что-то холодно отозвалось.

— Вы знали, что она умрёт?

— Все знали, что её казнят.

— Нет. Я спросила другое.

Он замолчал.

И это молчание было первым честным ответом.

Раэм увидел.

— Ты знал, что обвинение ложное?

— Я знал, что обвинение удобное.

— И молчал.

— Как и половина дворца.

— Ты мой брат.

— Именно поэтому я ещё жив.

Удар вышел тихим, но точным.

Раэм побледнел.

Сехем продолжил уже мягче:

— Ты хотел виновную, Хаир. Тебе принесли женщину, которую все уже ненавидели. Птахор дал храм. Хенут дала горе. Дом Лотоса дал сплетни. Стража дала порядок. Маат дала перо. Что должен был сделать второй брат? Выйти к трону и сказать: «Прости, солнце, мне кажется, ты ошибаешься»?

— Да, — сказала я.

Сехем посмотрел на меня.

И улыбнулся.

Но теперь без насмешки.

— Вот поэтому ты опасна. Ты говоришь невозможные вещи так, будто это просто плохое воспитание окружающих.

— Иногда так и есть.

— Иногда за это топят.

— Пробовали.

На мгновение в его глазах мелькнуло уважение.

Неприятно было понимать, что оно мне почти нужно.

Сехем поднялся.

— Я могу помочь.

Кахем сразу сказал:

— Нет.

— Ты даже не спросил как.

— Это было лучшее в предложении.

Сехем не обратил на него внимания.

— Неферет-Айя знала путь в Красную Землю. Если её ребёнок жив, он там. У людей Небет-Ша или у тех, кто притворяется ими. Я знаю караванные тропы, которые не отмечают на царских картах. Знаю проводников. Знаю, кто продаёт воду, а кто — имена.

Раэм смотрел на него неподвижно.

— Цена?

— Всегда любил твою прямоту.

— Цена, Сехем.

Царевич перевёл взгляд на меня.

— Она уходит из дворца сегодня ночью.

Тишина упала тяжело.

Сену тихо вдохнул во сне.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Ты, Неферет-Айя. Или Арина. Как тебе удобнее сейчас себя называть.

У Меху выпала из рук тонкая дощечка.

Хепу резко выпрямился.

Хенут сказала:

— Ты сошёл с ума.

Сехем пожал плечом.

— Это семейное.

Раэм сделал шаг к нему.

— Нет.

— Я не тебе предлагаю.

— Она под моей защитой.

— Вчера была под твоим приговором. Защита в твоих руках быстро меняет форму.

Раэм ударил его.

Не сильно? Нет. Сильно.

Сехем качнулся, коснулся губы, посмотрел на кровь на пальце и улыбнулся.

— Вот. Теперь разговор стал честнее.

Кахем шагнул между ними.

— Достаточно.

Но Сехем смотрел на меня.

— Ты умная. Уже должна понимать. Пока ты здесь, тебя будут подставлять снова и снова. Таблички, чаши, печати, чужие свидетельства. Раэм может верить тебе сегодня и усомниться завтра, потому что у него сын умирает на руках. А если выбор станет между тобой и Сену — он выберет Сену. Уже сказал, да?

Я молчала.

Раэм тоже.

Сехем понял.

— Конечно сказал.

Его голос стал мягче.

— Я не осуждаю. Я бы тоже выбрал кровь. Мы все выбираем кровь, когда с нас снимают золото.

— А вы что выбираете? — спросила я.

— Второй шанс.

— Для себя?

— Для тех, кто родился вторым.

Эти слова легли в комнату как знак.

Сену во сне застонал.

Раэм резко повернулся к ложу.

Я уже была рядом. Проверила дыхание, положила ладонь на грудь. Ровно. Пока ровно.

— Видишь? — сказал Сехем тихо. — Даже он слышит.

— Не втягивайте ребёнка в свои обиды.

— Его втянули до меня.

— Тогда помогите вытащить.

— Я и предлагаю. Уходи. Найди Шаи-Мену. Найди путь к песку, который разрывает водные связи. Здесь тебе не дадут сделать этого. Здесь ты каждый день будешь выбирать между постелью Сену и очередным пожаром.

Это било точно.

Слишком точно.

Врач остаётся с больным. Следователь идёт за уликой. Мать ищет ребёнка. Я была всем сразу — и никем полностью.

Сехем приблизился на один шаг.

Кахем поднял меч.

Он остановился.

— В Красной Земле тебя спрячут. Там имя Неферет-Айи ещё что-то значит. Там храм Раэна глух, а приказы Раэма доходят медленнее ветра. Я дам тебе людей.

— А потом?

— Потом ты решишь, кому вернуться с правдой.

— И если я не вернусь?

— Значит, выживешь.

Раэм сказал:

— Она не уйдёт.

Я повернулась к нему.

— Не отвечайте за меня.

Он застыл.

В комнате снова стало слишком тихо.

Я видела боль в его глазах.

И злость.

Не на меня. На то, что Сехем поставил вопрос так, будто у меня действительно появился выбор.

Побег.

Свобода.

Путь к ребёнку Неферет-Айи.

Шанс не ждать новой таблички под ложем, новой верёвки на шее свидетеля, нового суда.

Я посмотрела на Сену.

Маленькая рука лежала поверх ткани. Пальцы слабо согнуты. Под повязкой на запястье — чужой знак, привязка к мёртвому имени. Его дыхание стало частью моего тела: вдох — можно жить, пауза — нельзя.

Я знала ответ раньше, чем произнесла.

— Нет.

Сехем долго смотрел на меня.

— Почему?

— Потому что если я уйду, Сену умрёт.

— А если останешься, можешь умереть ты.

— Я уже была приговорена. Не новость.

— Ты выбираешь брата?

— Я выбираю ребёнка.

Он усмехнулся.

— Очень удобно для Раэма.

— Не всё в мире про мужчин у трона.

Сехем замолчал.

Кажется, впервые я его удивила.

— Неферет-Айя так бы не сказала, — произнёс он.

— Значит, хорошо, что я не она.

Раэм медленно повернул голову ко мне.

Я поняла, что сказала слишком много.

Поздно.

Сехем услышал.

И в его глазах зажёгся интерес — острый, опасный, почти радостный.

— Да, — сказал он тихо. — Вот теперь я почти верю слухам.

— Каким?

— Что смерть меняет людей.

Он пошёл к двери.

Кахем не опустил меч.

— Вы никуда не пойдёте.

— Пойду. Потому что если вы задержите меня сейчас, весь военный двор подумает, что брат испугался моего имени. А ты, Кахем, слишком хорошо знаешь солдат: они любят запах слабости сильнее вина.

Раэм молчал.

Сехем остановился у порога.

— Я не убивал Иари, — сказал он. — И не хочу смерти Сену.

— Но выгоду видишь, — сказала я.

Он улыбнулся.

— Я не святой. Это семейное тоже.

Потом посмотрел на Раэма.

— Если хочешь знать, кто взял мой знак, ищи Хесара. Если ещё жив. Если мёртв — ищи того, кто похоронил его без имени.

— А Шаи-Мену? — спросила я.

Сехем уже стоял в дверях, но обернулся.

Красная застёжка на его плече блеснула в свете лампы.

— Вот мы и дошли до главного.

Раэм напрягся.

— Что ты знаешь?

Сехем улыбнулся мне, но говорил брату:

— Я знаю, что Неферет-Айя не могла потерять ребёнка одна.

Тело стало ледяным.

— Что это значит? — спросила я.

— Спроси у своего фараона.

Раэм сделал шаг.

— Сехем.

— Нет, брат. Не у меня.

Сехем посмотрел на меня так мягко, что стало страшно.

— Спроси у него, почему он не помнит ночь, когда Неферет-Айя потеряла ребёнка.

И вышел.

Кахем бросился за ним только взглядом. Раэм остался стоять посреди комнаты.

Белый.

Неподвижный.

Слишком живой под этой неподвижностью.

Я повернулась к нему.

— Раэм?

Он не ответил.

Сену во сне прошептал:

— Папа…

И только тогда Раэм вздрогнул.

Но посмотрел не на сына.

На меня.

Так, будто в его памяти открылась дверь, которую он сам когда-то приказал замуровать.