Сену закашлялся так, будто воздух стал колючим.

Не просто кашель.

Грудь судорожно сжалась, плечи дёрнулись, маленькие пальцы вцепились в покрывало. На лбу сразу выступил пот.

— На бок, — сказала я.

Хепу уже был рядом.

Без спора. Без гордости. Без храмовой важности.

Мы повернули Сену вместе. Сат-Исет подхватила чашу, отодвинула лишние ткани, убрала амулеты, которые мешали. Хенут стояла у окна, белая как лён, но не ушла. Раэм застыл посреди комнаты, разорванный между двумя смертями: одна лежала на детском ложе, другая горела в шкафу первых лент.

— Идите, — сказала я ему.

Он резко посмотрел на меня.

— Что?

— Кахем знает огонь и мечи. Меху знает записи. Но если это приказ против вашей крови, ваше имя там нужно.

Сену снова закашлялся.

Я положила ладонь ему на спину, считая вдохи.

Раз.

Два.

Сбился.

— Нет, маленький. Ещё. Давай.

Раэм сделал шаг к сыну.

И остановился.

Я видела, как это стоило ему больше, чем любой царский приказ.

— Если он перестанет дышать…

— Я верну, — сказала я.

Слишком уверенно.

Почти ложь.

Но иногда ложь нужна, чтобы человек успел сделать правду.

Раэм повернулся к Кахему.

— Записи спасти. Не людей Птахора. Не стены. Записи.

— Да, владыка.

— Меху.

Писец вздрогнул.

— Владыка?

— Живым. Мне нужны твои глаза, не твой пепел.

Меху попытался поклониться и закашлялся.

— Записи тоже предпочитают живых писцов.

Кахем схватил его за плечо и почти вытолкнул за дверь.

Раэм задержался ещё на миг.

Его взгляд скользнул по Сену, по мне, по Хенут. Потом он ушёл.

И комната сразу стала меньше.

— Дышит? — спросила Хенут.

Это был первый раз, когда она спросила не как Великая жена.

Как женщина, которая боится услышать ответ.

— Пока да.

Сену судорожно втянул воздух.

Хепу поднёс к его лицу ткань, пропитанную слабым настоем мяты и горькой травы. Без дыма. Без густого запаха. Просто влажная прохлада.

— Медленно, царевич, — сказал он тихо. — Не хватай воздух. Пусть он сам входит.

Сену не слышал.

Или слышал где-то издалека.

Губы шевельнулись.

— Огонь…

Я наклонилась ближе.

— Что?

— Ленты горят.

Сат-Исет зажала рот ладонью.

Хепу побледнел.

— Он не мог знать, — прошептал он.

— В этом дворце дети знают всё, что взрослые пытаются спрятать.

Сену зажмурился.

— Иари плачет.

Хенут резко шагнула вперёд.

— Иари?

Мальчик дрожал.

— Он говорит… не сжигайте… там первый узел…

— Какой узел? — спросила я.

— Красный.

У меня похолодели руки.

Красный.

Сехем любил красный и бронзу. Так говорили о нём шёпотом. Красная улыбка, красный плащ, красные вина в военном дворе. Слишком много красного, чтобы не услышать.

— Сену, послушай меня. Где узел?

Он захрипел.

Дыхание снова сорвалось.

— Не сейчас, — резко сказала я. — Потом. Сейчас дыши.

Я выпрямилась.

— Воду. Маленькими глотками.

Сат-Исет подала чашу. Я смочила губы Сену, не дала ему пить сразу. Он попытался глотнуть жадно, закашлялся, я удержала.

— Медленно. Ты не в воде. Ты в комнате. Я рядом.

Он открыл глаза.

— Папа ушёл?

Хенут замерла.

Я ответила честно:

— Он пошёл спасать то, что может помочь тебе.

— Он вернётся?

— Да.

Сену посмотрел на меня так, будто взрослым верить было опасно, но очень хотелось.

— А если синяя змея придёт?

— Тогда я отрежу ей хвост.

Он слабо моргнул.

— У неё ноги.

— Тогда ноги.

Хепу вдруг тихо фыркнул.

Хенут посмотрела на него так, будто смех рядом с больным ребёнком был преступлением. Но Сену на миг почти улыбнулся.

И вдохнул ровнее.

Иногда ребёнка спасает не трава, не молитва и не врач.

Иногда — обещание отрезать ноги змее.

Пожар чувствовался даже здесь.

Не дымом — Дом Наследников был далеко от малого шкафа Исет-Нуа. Но дворец менялся. За дверью всё чаще бежали люди. Стражники говорили коротко. Служанки перешёптывались и тут же замолкали. Где-то ударили в бронзовый гонг — не празднично, а тревожно, с металлической дрожью.

Меру принесли тёплую воду и чистые ткани. Она вошла тихо, но Сену сразу повернул голову.

— Ты живая.

Меру застыла.

— Да, светлый царевич.

— Хорошо.

И снова закрыл глаза.

Меру отвернулась, но я успела увидеть, как у неё дрогнуло лицо.

— Он правда это сказал? — прошептала она.

— Да.

— Мне?

— Тебе.

Она сжала ткань так крепко, что вода потекла по пальцам.

Хенут смотрела на эту сцену молча.

Может быть, впервые за долгое время она видела служанку не как часть порядка, а как человека, которого ребёнок заметил.

Через полчаса дыхание Сену стало стабильнее.

Не хорошим.

Но нашим.

Живым.

Я позволила себе сесть на край низкой скамьи. Спина ныла, руки дрожали, губа снова начала саднить там, где меня ударил Ипи. Сосуд с песком стоял в соляном круге у стены. Тихий. Завёрнутый в детскую ткань. Я всё время чувствовала его, даже не глядя.

Как сердце, оставленное вне тела.

Дверь распахнулась ближе к ночи.

Первым вошёл Кахем.

От него пахло дымом, мокрой кожей и гарью. На щеке — сажа, на рукаве — прожжённая дыра. За ним появился Меху, серый, с красными глазами, прижимая к груди обгоревший ящик.

Раэм вошёл последним.

Волосы у висков потемнели от пота, край одежды был подпален. Но лицо — холодное.

Слишком холодное.

Плохой знак.

— Сену? — спросил он.

— Дышит, — ответила я.

Только после этого он позволил себе посмотреть на сына.

И только потом — на ящик.

— Что осталось?

Меху поставил ящик на стол. Руки у него дрожали так сильно, что Кахем придержал крышку.

— Половина записей сгорела, — сказал писец. — Но не всё.

— Почему не всё? — спросила я.

Меху поднял глаза.

В них был страх и злость.

— Потому что кто-то поджёг не шкаф. Он поджёг верхние связки. Те, что должны были сгореть первыми и создать видимость полного уничтожения. Нижний ящик был уже вынут.

— Кем?

Кахем бросил на стол обугленную полоску кожи.

На ней сохранился бронзовый зажим.

Красный камень.

Не рубин. Не драгоценность. Просто гладкая красная вставка в форме узла.

— Мы нашли это у заднего хода, — сказал Кахем. — Такой узел носят люди военного двора царевича Сехем-Ра.

В комнате стало тихо.

Даже Сену будто перестал шумно дышать.

Раэм взял зажим.

— Это не доказательство.

— Нет, — сказал Кахем. — Это след.

— Следы можно подбросить.

— Да.

Он не спорил.

И именно это было страшно.

Меху осторожно достал из ящика несколько пластин. Деревянные сгорели почти полностью, но тонкие глиняные держались. На одной знаки почернели, на другой расплылись от воды, которой тушили пожар.

— Вот это важно, — сказал он.

Раэм наклонился.

Я тоже подошла ближе.

— Запись о первых лентах Иари, — сказал Меху. — Повреждена. Имя хранительницы — Несират-Мау. Печать Исет-Нуа настоящая. Здесь подтверждение.

— А Сену? — спросила я.

Меху показал вторую пластину.

— Его запись цела почти полностью. Но защитная формула по краю была перечёркнута уже после обжига.

Хепу тихо произнёс молитву.

Я сжала пальцы.

— То есть кто-то повредил не только имя. Он испортил запись после того, как она считалась законченной.

— Да.

— Можно восстановить?

Меху замялся.

— Частично.

— Меху.

— Я попробую.

Кахем кашлянул.

— Есть ещё одна пластина.

Писец побледнел сильнее.

— Она не из шкафа Сену и Иари.

Раэм поднял голову.

— Тогда откуда?

Меху положил третью пластину на ткань.

Она была меньше. Почти чёрная от огня. По краю сохранился знак Небет-Ша — ладья с закрытым глазом.

Внутри меня всё остановилось.

— Шаи-Мену, — сказала я.

Меху кивнул.

— Запись не должна была быть в шкафу Исет-Нуа. Она спрятана между пластинами царских первых лент. Неофициальная. Без полного родового поля.

Раэм подошёл ближе.

— Читай.

Меху сглотнул.

— «Ребёнок, рождённый в тени воды, принят первой тканью без дворцового света…» Дальше повреждено. Потом: «Мать — Неферет-Айя из Айет-Ша». Имя ребёнка скрыто песчаной формулой. Видна только часть: «Шаи…» Остальное закрыто.

— Отец? — спросил Раэм.

Меху молчал.

— Отец, — повторил Раэм.

Писец провёл пальцем над обугленным краем, не касаясь.

— Поле отца вырезано.

Не стёрто.

Вырезано.

Так, чтобы не восстановили.

Я почувствовала, как тело Неферет-Айи внутри меня сжалось. Не от стыда.

От ужаса.

Она знала, что это поле опасно.

Или кто-то знал за неё.

Хенут тихо произнесла:

— Если ребёнок был от царской крови…

Раэм повернулся к ней.

Она не договорила.

И не надо было.

Если Шаи-Мену — сын Неферет-Айи и мужчины царской линии, он не просто спрятанный ребёнок. Он — угроза наследованию. Живой узел, который мог связать смерть Иари, болезнь Сену и страх Сехема в одно.

— Это может быть ловушка, — сказал Раэм.

— Да, — ответила я. — Но пожар устроили, чтобы мы этого не увидели.

Кахем кивнул.

— И ещё. Нижний ящик унесли до поджога. Мы нашли следы. Двое. Один тяжёлый — военный. Второй лёгкий — писец или жрец. Ушли через коридоры прежней династии.

Меху резко посмотрел на него.

— Ты не сказал.

— Говорю сейчас.

— Коридоры прежней династии закрыты со времён прадеда фараона.

— Были закрыты, — поправил Кахем.

Раэм стоял неподвижно.

Но воздух вокруг него стал опасным.

— Открыть.

— Владыка, — осторожно сказал Меху, — там старые имена. Стёртые. Если входить без Иунары…

— Позови Иунару.

— И Птахор потребует присутствовать.

— Птахор потребует воду в своей келье. Пусть начнёт с этого.

Кахем коротко усмехнулся.

Сену вдруг зашевелился.

— Не ходите вниз, — прошептал он.

Все обернулись.

Мальчик не открыл глаз.

— Там красный человек.

У меня похолодела спина.

Раэм подошёл к ложу.

— Какой человек, Сену?

— Он смеётся.

Сену вдохнул с трудом.

— Он говорит… вторые тоже могут быть солнцем.

Молчание стало таким плотным, что его можно было резать.

Сехем-Ра.

Тот, кто родился вторым.

Тот, кто мог не желать смерти детей — но чья жизнь становилась проще с каждым слабым наследником.

Именно в этот момент за дверью раздались аплодисменты.

Медленные.

Негромкие.

Кахем выхватил меч раньше, чем дверь открылась.

На пороге стоял мужчина в красном плаще, с бронзовой застёжкой на плече и лёгкой улыбкой человека, который вошёл не в комнату больного ребёнка, а на праздник, где его ждали.

Красивый. Подвижный. Живой настолько, что рядом с ним Раэм казался статуей.

На предплечье — шрам.

От него пахло кожей, пылью, вином и дымом пожара.

— Брат, — сказал он. — Меня ищут по всему дворцу, а я, оказывается, уже виноват здесь.

Раэм не двинулся.

— Сехем.

Царевич Сехем-Ра поклонился. Не слишком низко. Ровно настолько, чтобы уважение выглядело почти насмешкой.

Потом его взгляд скользнул ко мне.

И задержался.

Улыбка стала теплее.

Опаснее.

— Неферет-Айя, — сказал он. — Или тебя теперь зовут иначе?

У меня пересохло во рту.

Сехем сделал шаг в комнату, не обращая внимания на меч Кахема.

— Ты правда ничего не помнишь?

Его голос был мягким.

Почти дружеским.

— А жаль. Самые интересные твои тайны были до казни.