После приступа Сену спал плохо.

Не сном — провалом.

Тело лежало тихо, слишком тихо для ребёнка с жаром. Дыхание было неглубоким, будто каждый вдох приходилось доставать со дна. Иногда грудь вздрагивала, пальцы сжимали край покрывала, губы шевелились, но слов не было.

Я сидела рядом и считала.

Раз. Вдох.

Два. Выдох.

Три. Пауза.

Слишком длинная.

— Дыши, маленький, — шептала я. — Давай. Ещё раз.

Сат-Исет стояла у окна и растирала в ладонях тёплую ткань. За эту ночь она почти перестала плакать. Наверное, слёзы тоже устают. Теперь её лицо стало каменным, только руки выдавали всё: то сжимались, то дрожали, то осторожно ложились на ступни Сену, будто могли удержать его здесь теплом.

Хепу-Сехмет молча раскладывал травы.

Это было страннее любой ссоры.

Раньше он спорил с каждым моим словом. «Нельзя». «Не по правилам». «Ты не имеешь права». Теперь только спрашивал:

— Ткань менять?

— Да.

— Вода тёплая или прохладная?

— Для лба прохладная. Для рук — тёплая.

— Отвар?

Я посмотрела на чашу.

— Слабый. Если проснётся и сможет глотать.

Он кивнул.

Ни оскорблений. Ни храмовой гордости. Ни разговоров о том, что обвинённая жена не смеет прикасаться к царскому ребёнку.

Только ребёнок.

И это пугало сильнее.

Кахем стоял у двери. После пожара он был перевязан, ожог на руке прикрыт чистым льном, но уходить он отказался. Стража у покоев сменилась: теперь перед дверью стояли не люди храма, а воины Кахема. Птахор оставался во дворце под надзором, но я не верила стенам. В этом месте даже закрытая дверь умела лгать.

Раэм ушёл час назад.

Не потому что хотел. Потому что нужно было.

Он приказал поднять списки всех, кто знал имена его сыновей. Истинные, храмовые, домашние, защитные — любые. Кто принимал участие в первом ритуале колыбели. Кто входил в Зал первых колыбелей за последние годы. Кто имел доступ к архивным печатям.

Он уходил медленно.

Сену тогда спал. Раэм наклонился к нему, коснулся волос и сказал почти беззвучно:

— Я вернусь.

На этот раз я поверила, что вернётся.

Хепу растёр травы в маленькой каменной чаше.

— Речная мята, полынь, семя белого лотоса. Немного соли Сехметары. Без дыма.

Он сказал последнее так, будто признавал поражение.

— Хорошо.

— Не говори так удивлённо.

Я подняла глаза.

— Вы впервые не пытаетесь наполнить комнату курильницами.

— Ты впервые не говоришь так, будто все, кто родился до тебя, лечили детей камнями.

Я устало выдохнула.

— Справедливо.

Он посмотрел на Сену.

— Дым помогал другим.

— Может быть.

— При лихорадках, при дурном сне, при детских страхах. Иногда ребёнок успокаивался от запаха знакомого ритуала.

— Верю.

Хепу нахмурился, будто моё согласие сбило его сильнее спора.

— Но Сену не успокаивался, — сказала я. — Он задыхался.

— Да.

Одно короткое слово.

И в нём было больше признания, чем в длинной исповеди.

Мы снова замолчали.

Снаружи начало светлеть. Рассвет просачивался в комнату бледным золотом, но радости в этом свете не было. Он только показывал, как сильно осунулся мальчик, как глубоко залегли тени под его глазами, как неестественно спокойно лежит маленькая рука на покрывале.

— У Иари было так же? — спросила я.

Хепу не сразу ответил.

Пестик остановился в его пальцах.

— В конце — да.

Сат-Исет резко повернулась.

— Ты говорил, это царская лихорадка.

— Я думал, что это царская лихорадка.

— Ты говорил, что он поправится.

Хепу закрыл глаза.

Лицо его стало старым.

— Да.

Кормилица шагнула к нему, будто хотела ударить. Или закричать. Но остановилась у ложа Сену. Не смогла отойти от ребёнка.

— Он просил воды, — сказала она глухо. — Иари просил воды, а ты сказал не давать много, потому что так велит отвар.

Хепу сжал пестик.

— Я помню.

— Он говорил, что ему холодно. Мы укутывали его, а лоб горел.

— Я помню.

— Он говорил про мальчика под полом, а мы велели ему молиться.

— Я помню!

Голос сорвался.

Комната замерла.

Хепу-Сехмет тяжело дышал. Его пальцы побелели на каменной чаше. Впервые я увидела в нём не упрямого храмового врача. Человека, который каждый день приходил к постели умершего ребёнка и всё ещё слышал, как тот просит воды.

Он тихо добавил:

— Я помню всё.

Сат-Исет закрыла лицо руками.

Я не сказала: «Вы виноваты.»

Не смогла.

Не потому, что он был невиновен. Нет. Его ошибки были здесь, рядом с нами, в каждом сбитом вдохе Сену. Но я слишком хорошо знала, что такое — ошибиться не от злобы, а от слепоты. Когда сделал всё, чему тебя учили. Всё, что считалось правильным. И всё равно ребёнок умер.

Между нами повисло тяжёлое молчание.

Потом я сказала:

— Сейчас у нас есть преимущество.

Хепу поднял на меня глаза.

— Какое?

— Сену жив.

Сат-Исет всхлипнула.

Я заставила себя продолжить ровно:

— Значит, мы не будем спорить, чья вера лучше. Вы знаете травы этого мира, ритуалы, защитные знаки, поведение Ка. Я знаю тело, дыхание, жар, судороги. Мы соединяем всё, что работает. Всё, что не ухудшает. Остальное — за дверь.

Хепу смотрел на меня долго.

— И молитвы?

— Если они не забивают комнату дымом и не мешают ему дышать — пусть будут.

— Ты разрешаешь молитвы?

— Я разрешаю всё, что помогает взрослым не паниковать над больным ребёнком.

Он неожиданно хмыкнул.

Сухо. Устало.

Но почти по-человечески.

— Ты невыносима.

— Мне часто намекают.

— Я говорю прямо.

— Тогда спасибо за ясность.

Сену шевельнулся.

Мы оба сразу наклонились к нему.

Глаза мальчика приоткрылись. Мутные, тёмные, огромные на осунувшемся лице. Он смотрел сначала на потолок, потом на Сат-Исет, потом на меня.

— Арина…

Сат-Исет вздрогнула от моего имени, но промолчала.

Я взяла его руку.

— Я здесь.

— Не отдавай меня.

— Не отдам.

— Мальчику… под полом.

Голос был почти беззвучный. Слова цеплялись одно за другое, как мокрая ткань за камень.

— Он говорит… что я должен лечь в его колыбель. Там темно. Там вода. Иари там плачет.

Я почувствовала, как Хепу рядом застыл.

— Сену, слушай меня. Ты в своей постели. В Доме Наследников. Рядом Сат-Исет. Хепу. Я. Кахем у двери. Твой отец вернётся.

— Он не успеет.

— Успеет.

— Иари тоже ждал.

Сат-Исет зажала рот ладонью.

Я наклонилась ближе.

— Иари оставил нам лодочку. Мы нашли её. Он помогает тебе.

Сену моргнул.

— Он не злится?

— Нет.

— Я взял его синюю кисть. Один раз. Без спроса.

Господи.

Такая маленькая детская вина. На фоне всего этого ужаса — кисть, взятая без спроса.

— Думаю, он простил.

Сену закрыл глаза. По виску скатилась слеза.

— Я не хочу быть вторым.

Слова были тихими.

Но в дверях кто-то остановился.

Я подняла голову.

Раэм стоял на пороге.

Он вернулся раньше, чем я ожидала. Без свиты. Только с Кахемом позади. В руках у него была тонкая дощечка с записями. Лицо фараона оставалось спокойным, но я уже видела, как эта маска трескается изнутри.

Он слышал.

«Я не хочу быть вторым.»

Раэм медленно подошёл к ложу.

Сену не открыл глаз, но, кажется, почувствовал его.

— Отец?

— Я здесь.

Раэм сел рядом. Не как вчера — осторожно, словно спрашивая разрешения у воздуха. Теперь сразу. Близко. Его ладонь легла на плечо Сену.

— Ты Сену, — сказал он.

Мальчик дрожал.

— Не второй?

Раэм закрыл глаза.

На один короткий миг.

Когда открыл, голос стал ниже.

— Мой сын. Сену. Твоё имя принадлежит тебе.

Хепу тихо произнёс защитную формулу. Без дыма. Без чаш. Просто слова — низкие, ровные, почти как колыбельная. Сат-Исет подхватила другую, материнскую, совсем простую. Их голоса не спорили. Они ложились рядом: молитва и тепло, ритуал и влажная ткань, имя и дыхание.

Я следила за грудью Сену.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Лучше.

Немного, но лучше.

Раэм посмотрел на меня поверх ложа.

— Нашли список.

Я сразу поняла: плохой.

— Кто знал имена?

— Слишком многие знали части. Никто — всё. Так должно было быть.

— Но кто-то собрал всё?

— Возможно.

Он положил дощечку на стол.

— При первом ритуале Сену присутствовали я, Хенут, Птахор, Иунара, Хепу, Сат-Исет и хранитель колыбели.

— Кто хранитель?

Раэм не ответил сразу.

Хепу побледнел.

Сат-Исет медленно подняла голову.

— Его больше нет, — сказал Раэм.

— Умер?

— Объявили утонувшим в канале через три дня после похорон Иари.

Я почувствовала, как холод проходит по спине.

— Объявили?

Кахем у двери сказал:

— Тела не нашли.

Конечно.

В этом дворце люди либо исчезали, либо тонули без тела, либо уходили в «перевод», после которого их циновки убирали до рассвета.

— Имя хранителя? — спросила я.

Раэм посмотрел на дощечку.

— Сеш-Ири.

Хепу резко выдохнул.

— Он был честным человеком.

— Честные тоже боятся, — сказал Кахем.

— Или их заставляют молчать, — добавила я.

Раэм кивнул.

— Его комнату вскроют при мне.

— Сейчас?

— Уже.

Я хотела ответить, но Сену вдруг крепче сжал мою руку.

— Не уходи.

Слова были слабые.

Но приказ сильнее любого царского.

Я посмотрела на Раэма.

— Я останусь.

— Да.

Он не спорил.

Просто принял.

И это тоже было новым.

Хепу приготовил отвар. Сену удалось дать два маленьких глотка. Потом ещё один. Он не закашлялся. Я позволила себе выдохнуть.

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо.

Хепу положил рядом тёплую ткань.

— Через время повторим.

— Да.

— И я хочу поставить у двери знак Сехметары. Не над ним. У двери. Чтобы закрыть путь.

Я посмотрела на него.

— Без дыма?

— Без дыма.

— Ставьте.

Он кивнул.

Так просто.

И вдруг эта простота показалась почти невозможной. Мы не стали друзьями. Не простили ошибок. Не нашли чудесное лекарство. Просто два упрямых человека у детской постели впервые перестали тянуть ребёнка каждый в свою сторону.

Иногда этого уже много.

Раэм поднялся, чтобы уйти к комнате хранителя колыбели, но Сену снова шевельнулся.

— Отец…

Фараон тут же наклонился.

— Я здесь.

— Если мальчик придёт… скажи ему… что я не его.

Раэм сжал его плечо.

— Скажу.

— Не отдавай меня.

— Не отдам.

Сену успокоился.

На несколько мгновений его дыхание стало ровным. Лицо расслабилось. Пальцы потеплели — чуть-чуть, но я почувствовала.

Сат-Исет тихо заплакала. Хепу отвернулся к чашам. Раэм стоял рядом и смотрел на сына так, будто впервые позволил себе не быть богом хотя бы один вдох.

И тут Сену перестал дышать.

Не резко.

Не с криком.

Просто грудь поднялась — и не опустилась.

Пауза.

Секунда.

Вторая.

Слишком долго.

— Сену? — сказала я.

Он не ответил.

Я уже была над ним.

— Нет. Нет, маленький, только не сейчас.

Раэм побледнел.

— Что?

Я прижала пальцы к шее мальчика.

Пульс был.

Слабый.

Далёкий.

А дыхания — нет.

— Все назад, — сказала я. — Свет ближе. Хепу, сюда.

И впервые старый храмовый врач не спросил зачем.

Он просто бросился ко мне.