Я бежала босиком.

Камень коридоров был холодным, потом горячим, потом снова холодным — я уже не чувствовала. За спиной стучали шаги Кахема, дальше — Раэма, ещё дальше голоса жрецов, но всё это сливалось в один гул.

Сену.

Только бы дышал.

Только бы я успела.

У входа в Дом Наследников толпились слуги. Их лица были белыми от страха. Кто-то держал чашу с водой, кто-то — курильницу, которую, к счастью, никто не осмеливался зажечь. Увидев меня, они расступились так быстро, будто я несла не помощь, а заразу.

В покоях Сену стоял крик.

Не его.

Сат-Исет.

— Свет мой, дыши! Ну же, дыши!

Мальчик лежал на боку, но тело его выгибалось, будто его тянули за невидимую нить. Губы посинели. Пальцы тоже. Глаза были полуоткрыты, но он смотрел не на комнату — куда-то сквозь неё.

Хепу-Сехмет стоял у ложа с чашей в руках. Впервые я увидела у него не злость, а настоящий страх.

— У него судорога, — сказал он глухо.

— Вижу.

Я оказалась рядом с ложем, сама не поняв как.

— Сат-Исет, отпустите его плечи. Не держите так, вы мешаете грудной клетке.

— Он уйдёт!

— Он не уйдёт, если будет дышать. Отпустите.

Она подчинилась не сразу. Её пальцы отрывались от ребёнка с такой мукой, будто она отпускала его в воду.

Я повернула Сену чуть ниже, чтобы слюна не затекала в горло, убрала подушки, освободила шею от амулетов и плотной ткани.

— Воду. Ткань. Свет ближе. Никому не кричать.

Кто-то всхлипнул.

Я подняла голову.

— Никому. Не. Кричать.

Комната замолчала.

Сену судорожно втянул воздух, но вдох оборвался на середине. Грудь дёрнулась. Пальцы скрючились. На лбу выступил пот, хотя кожа горела.

Я прижала два пальца к его шее.

Пульс был частый, рваный.

Слишком рваный.

— Маленький, слышишь меня? — Я наклонилась ближе. — Сену. Это Арина. Слышишь?

Сат-Исет всхлипнула.

Да, я сказала своё имя.

Не Неферет-Айя.

Не младшая жена.

Арина.

И, кажется, именно это удержало меня от паники.

Сену не ответил.

Губы его шевельнулись без звука.

Я наклонилась ещё ниже.

— Что?

— Хо… лод…

Холод.

— Я знаю.

Пальцы у него были ледяные. Не просто прохладные — ледяные, как у ребёнка, которого слишком долго держали в воде. Но лоб обжигал ладонь.

— Хепу, мне нужно согреть руки и ноги, но лоб охлаждать. Есть тёплое масло? Не горячее. Тёплое.

Он не спорил.

Это было страшнее всего.

— Есть.

— И отвар, который снимает спазм. Слабый. Без дыма. Без мёда, если он не может глотать.

— Он не проглотит.

— Тогда не вливаем.

Хепу кивнул и резко обернулся к помощнику:

— Масло Сехметары. Тёплую ткань. Быстро!

Я снова посмотрела на Сену.

— Дыши. Вот так. Маленький, держись.

Он вдруг резко открыл глаза.

И закричал.

Не громко. Сил не было. Но так, что у меня всё внутри оборвалось.

— Не второй!

В комнате никто не пошевелился.

Раэм стоял в дверях.

Он услышал.

Конечно, услышал.

Сену задыхался, плакал и пытался оттолкнуть что-то от груди.

— Не второй… Я не хочу… Я Сену…

Я почувствовала, как холод проходит по спине.

Второй светлый росток.

Менхот.

Стертая колыбель.

Сену — второй сын.

Я схватила мальчика за руку.

— Ты Сену. Слышишь? Ты Сену. Не Менхот. Не Иари. Сену.

Птахор появился за спиной Раэма.

— Не произноси имена в таком беспорядке.

Я даже не повернулась.

— Выйдите.

— Что?

— Выйдите из комнаты больного ребёнка.

Жрец сделал шаг.

— Его Ка зовут. Нужен ритуал закрытия.

— Ваши ритуалы уже закрыли достаточно дверей. Сейчас мне нужен воздух.

— Ты не понимаешь, с чем борешься.

— Зато я понимаю, что он синеет, пока вы говорите.

Раэм вдруг сказал:

— Птахор останется у двери.

Жрец замер.

— Владыка…

— У двери.

В голосе фараона не было крика.

Но Птахор остановился.

Хепу вернулся с маслом и тканью. Мы работали почти молча. Он согревал ладони и ступни Сену тёплой тканью, я следила за дыханием, охлаждала лоб, не давала мальчику запрокидывать голову. Сат-Исет держала его руку и шептала не молитву — детские слова, простые, домашние.

— Я здесь, свет мой. Я здесь. Ты родился в моих руках. Я знаю твой первый крик. Ты Сену. Ты мой маленький сокол.

Раэм подошёл ближе.

На этот раз не остановился у двери.

Сел на край ложа и положил ладонь сыну на плечо.

— Сену.

Мальчик будто услышал.

Дыхание сбилось, потом стало чуть глубже.

— Отец здесь, — сказал Раэм.

Сат-Исет закрыла глаза.

Я смотрела на грудь Сену.

Раз.

Вдох.

Два.

Пауза.

Слишком длинная.

— Нет, нет, нет, — прошептала я. — Дыши.

Сену не вдохнул.

Мир сузился до его маленького лица.

Я наклонилась, открыла ему рот, проверила, не запал ли язык, повернула голову, растёрла грудь, хлопнула по щеке — не сильно, но резко.

— Сену!

Раэм застыл.

— Что с ним?

— Молчите.

Это сорвалось само.

Я не смотрела, как он отреагировал. Не могла.

— Сену, слышишь? Дыши. Сейчас же.

Мальчик лежал слишком тихо.

В моей памяти вспыхнул другой свет. Белые лампы. Писк монитора. Маленькая грудная клетка под моими руками. «Ещё раз. Адреналин. Быстро.»

Нет.

Не здесь.

Не снова.

Я прижала ухо к губам Сену.

Слабый воздух.

Есть.

Очень мало, но есть.

— Дышит, — сказала я. — Слабее, но дышит.

Раэм выдохнул так, будто только что сам вернулся из воды.

Хепу подал мне тонкую влажную ткань.

— Запах полыни и речной мяты. Может раскрыть дыхание.

— Без дыма?

— Без дыма.

— Хорошо.

Я поднесла ткань не к самому лицу, а рядом, чтобы запах был слабым. Сену дрогнул. Сделал вдох. Ещё один. Кашель сорвался из груди сухо, больно, но вместе с ним пошёл воздух.

— Вот так, — прошептала я. — Умница. Ещё.

Хепу смотрел на меня, потом на мальчика.

— Он возвращается.

— Не говорите так, будто он уже уходил.

— Он уходил, — тихо сказала Сат-Исет.

Я посмотрела на неё.

Она не плакала.

Лицо было мокрым, но голос стал пустым.

— Его тянуло. Я чувствовала.

Раэм медленно поднял голову.

— Куда?

Сат-Исет не ответила.

Не могла.

Я ответила за неё:

— К имени Менхота.

Птахор у двери резко сказал:

— Это предположение.

Раэм повернулся к нему.

— Нет. Это связь.

— Владыка, обвинённая женщина строит болезнь царевича на страхах, детском бреде и осквернённой реликвии.

— И на стёртой колыбели. На повреждённой записи. На сгоревшем архиве. На исчезнувших свидетелях. На словах Иари.

Птахор замолчал.

Сену снова закашлялся. На этот раз слабее. Губы уже не были такими синими. Пальцы оставались холодными, но в них возвращалась едва заметная розоватая тень.

Я боялась радоваться.

Радость расслабляет. Расслабление убивает.

— Ему нужен покой, — сказала я. — И тепло. Но не духота. Окна приоткрыть. Лишние люди — вон.

Никто не двинулся.

Кахем посмотрел на Раэма.

Раэм сказал:

— Выполнить.

Комната ожила.

Тихо, осторожно, без прежней паники. Слуги открыли верхние ставни. Хепу сам проверил, чтобы не было сквозняка. Сат-Исет сменила мокрую ткань под щекой Сену. Раэм не ушёл от ложа.

Птахор всё ещё стоял у двери.

Я чувствовала его взгляд спиной.

— Неферет-Айя, — сказал он мягко.

Я не обернулась.

— Потом.

— Ты играешь с силами, которые не принадлежат врачам.

— А вы играли с ребёнком, который не принадлежит храму.

Тишина снова стала острой.

Раэм поднялся.

Очень медленно.

— Кахем.

Начальник стражи шагнул ближе.

— Владыка.

— Птахор-Раэни не покинет дворец.

Жрец побледнел, но улыбнулся.

— Я и не собирался.

— Его личные покои, храмовая келья, архивные печати, посыльные и ученики — под наблюдение.

Улыбка исчезла.

— Ты ставишь стражу над верховным жрецом Раэна?

— Я ставлю стражу над всеми, кто мог касаться имён моих сыновей.

— Это оскорбление храма.

Раэм шагнул к нему.

— Мой старший сын мёртв. Мой младший едва дышит. Архив сгорел. Стёртое имя найдено под царской колыбелью. Если храм оскорбляет то, что я задаю вопросы, пусть храм готовит ответы.

Птахор стоял неподвижно.

Только золотой диск на его груди дрогнул от дыхания.

— Владыка, — сказал он тихо, — ты открываешь дверь, которую твои предки запечатали кровью.

— Возможно, — ответил Раэм. — Но кто-то уже протащил через неё моего ребёнка.

И тогда я увидела: это уже не спор.

Это разрыв.

Фараон не объявил войну храму. Нет. Он был слишком умён для громких слов. Но в комнате все поняли: прежнего доверия больше нет.

Кахем подошёл к Птахору.

— Верховный жрец.

Не «прошу».

Не «позвольте».

Просто указание.

Птахор посмотрел сначала на него, потом на меня.

— Ты думаешь, спасла мальчика?

Я держала руку на пульсе Сену.

— Сейчас — да.

— «Сейчас» не имеет веса против мёртвого имени.

— Для врача «сейчас» — всё, что есть.

Он улыбнулся.

— Поэтому врачи проигрывают вечности.

— Зато иногда выигрывают один вдох.

Сену именно в этот момент сделал вдох.

Глубокий.

Хриплый.

Живой.

Птахор ничего не сказал.

Кахем вывел его из комнаты.

Когда дверь закрылась, я почувствовала, как ноги стали ватными. Села прямо на пол у ложа. Босые ступни были грязными, на колене ссадина, руки дрожали так сильно, что я спрятала их в складках платья.

Раэм заметил.

Конечно, заметил.

— Ты ранена?

— Нет.

— У тебя кровь на ноге.

— Это не считается.

— У тебя всё «не считается», пока не падаешь?

Я хотела ответить резко, но не смогла.

Устала.

Слишком устала.

Сену спал. Бледный, мокрый, слабый. Но спал. Дышал. Сат-Исет сидела рядом и держала его пятку обеими ладонями, будто грела не тело, а душу.

Хепу проверял чаши и травы, бормоча себе под нос. Он не смотрел на меня, но сказал:

— Полынь помогла.

— Да.

— И твоё положение.

— Тоже да.

— Значит, будем делать и то и другое.

Я подняла на него глаза.

Он сердито поправил амулет на груди.

— Не радуйся. Я всё ещё считаю тебя опасной.

— Прекрасно. Я вас тоже.

Он хмыкнул.

Странно, но это прозвучало почти мирно.

Раэм сел напротив меня, по другую сторону ложа.

Между нами спал его сын.

— Второй сын, — сказал он тихо.

Я поняла, что он не спрашивает.

Он складывал это вслух, чтобы не дать себе отвернуться.

— Менхот был назван вторым светлым ростком. Сену — ваш второй сын. Возможно, ритуал ищет не просто царскую кровь. А место. Порядок. Второго.

Раэм смотрел на Сену.

— Иари был первым.

— Его могли использовать, чтобы открыть путь. Или ошиблись. Или нужен был первый наследник, чтобы добраться до второго.

Сказать это было почти невозможно.

Но правда редко становится мягче, если её произносить тише.

Раэм закрыл глаза.

На миг.

Когда открыл, там снова был фараон. Но теперь под фараоном стоял отец, и я уже не могла развидеть этого человека.

— Найди, как разорвать связь.

— Я попробую.

— Нет.

Я напряглась.

Он посмотрел на меня.

— Не «попробуй». Найди.

— Раэм…

Имя вырвалось само.

Сат-Исет замерла. Хепу перестал греметь чашами.

Я поняла, что сделала, слишком поздно.

Но Раэм не остановил меня.

Он только сказал:

— Пожалуйста.

Одно слово.

Тихое.

Невозможное.

Фараон не просил.

Живой бог не говорил «пожалуйста» обвинённой жене, которую сам приговорил к воде.

Но отец сказал.

И от этого у меня в горле стало больно.

Я опустила взгляд на Сену.

— Найду.

Не потому, что была уверена.

А потому что иначе нельзя было жить дальше.

Мальчик во сне шевельнулся. Его пальцы разжались, потом снова сжали край покрывала. На коже у запястья проступила тонкая бледная полоска — как след от влажной нити.

Я наклонилась ближе.

Полоска исчезла.

Может, свет.

Может, усталость.

Может, начало новой беды.

За дверью послышались шаги стражи: Птахора уводили под надзор.

Сену дышал.

Пока.

А где-то под полом, под камнем, под всеми красивыми словами о Маат, мёртвое имя всё ещё тянуло к себе второго сына.