Сначала я услышала писк монитора.

Тонкий, протяжный, злой. Такой звук бывает в реанимации, когда аппарат уже знает то, во что врач ещё не хочет верить.

Я рванулась вперёд, но руки не слушались.

— Адреналин, — выдохнула я. — Быстро. Ещё раз.

Никто не ответил.

Писк оборвался.

И вместо белого света ламп над операционным столом на меня обрушилось солнце.

Оно было везде. На камне. На стенах. В золотых пластинах под моими ладонями. В чужих глазах, которые смотрели на меня так, будто я уже умерла, только почему-то продолжала дышать.

Я лежала на полу.

Не на больничной плитке. Не на линолеуме приёмного покоя. Под щекой был холодный гладкий камень, отполированный до блеска. От него пахло пылью, маслом и чем-то сладким, удушливым. Миррой? Ладаном?

Я попыталась подняться — и тут же зашипела от боли.

Запястья были связаны.

Тонкая льняная верёвка впилась в кожу так туго, что пальцы покалывало. На мне было что-то лёгкое, почти прозрачное, белая ткань на голом теле. Шея тянула вниз от тяжёлого глиняного украшения или таблички. Волосы липли к спине.

Я моргнула.

Передо мной поднимались ступени. Широкие, белые, залитые солнцем. На верхней стоял трон.

Нет. Не просто трон.

Целая золотая гора с вырезанными крыльями, солнечным диском и двумя каменными львами по бокам.

На троне сидел мужчина.

Он почти не двигался. Даже дышал так, будто и это делал по приказу. Смуглая кожа, прямые плечи, тяжёлый золотой нагрудник, тёмные глаза. Не злые. Хуже. Пустые.

Так смотрят не на человека.

Так смотрят на вещь, которую уже решили убрать.

Я открыла рот, но вместо нормальных слов вышел хрип.

— Где я?..

Шёпот прошёл по залу, как ветер по сухому тростнику.

Только тогда я поняла, сколько вокруг людей.

Жрецы в белых одеждах. Воины с копьями. Женщины в тонком льне и золоте. Слуги у колонн, опустившие глаза. Все они смотрели на меня — и в каждом взгляде было одно и то же.

Ненависть.

Я не понимала, за что.

Высокий худой мужчина с бритой головой сделал шаг вперёд. На его груди лежал золотой диск. Лицо было спокойным, даже мягким. Но от этой мягкости у меня сильнее похолодела спина.

— Неферет-Айя, младшая жена Владыки Двух Земель, — произнёс он, и голос его разнёсся под потолком, — ты стоишь перед троном Раэма-Небхета, Сына Солнца, Живого Сердца Раэна, Хранителя Маат.

Неферет-Айя?

Я дёрнула головой.

— Нет. Меня зовут…

И осеклась.

Меня зовут Арина Ветрова.

Тридцать один год. Детский реаниматолог. Сорок часов без сна. Мальчик на столе. Остановка сердца. Писк монитора.

Я помнила всё.

Но когда я попыталась произнести своё имя, язык будто споткнулся. В горле поднялась сухая боль. Губы сложились иначе, не так, как я хотела.

— Я не…

Кто-то из женщин тихо усмехнулся.

Я повернула голову.

Она стояла справа от трона. Высокая, прямая, безупречная, будто её вырезали из белого камня и только потом научили дышать. На ней был тончайший лён, широкий золотой воротник, браслеты до локтей. Лицо красивое и неподвижное. Только глаза — живые.

И в этих глазах было столько ненависти, что я забыла, как дышать.

— Даже сейчас, — сказала она тихо, но зал услышал, — она играет.

Мужчина с золотым диском слегка склонил голову.

— Великая царская жена Хенут-Небет говорит истину. Обвинённая и прежде пряталась за ложью.

Обвинённая.

Слово ударило сильнее, чем верёвка на руках.

— В чём? — я попыталась подняться на колени. Рядом тут же шагнул воин. Крупный, с шрамом через бровь. Его ладонь легла на рукоять меча. — В чём меня обвиняют?

На этот раз по залу прошёл не шёпот — гул.

Кто-то охнул. Кто-то выругался. Одна из служанок у колонны быстро закрыла рот ладонью и опустила глаза.

Жрец посмотрел на меня почти с жалостью.

— В смерти царского наследника Иари.

Воздух исчез.

Я не сразу поняла смысл слов. Смерть. Наследник. Иари. Ребёнок?

— Нет, — сказала я. — Нет. Я никого не…

— Ты подняла руку не на ребёнка, — продолжил жрец. — На солнечную кровь. На будущее Двух Земель. На Маат.

— Я врач, — вырвалось у меня. — Я детей спасаю.

Глупо. Бесполезно. Но это было единственное, что осталось настоящим.

В зале стало так тихо, что я услышала, как где-то за колоннами потрескивает масло в лампе.

Мужчина на троне впервые чуть наклонил голову.

Его взгляд опустился на меня. Медленно. Тяжело.

И почему-то тело — это чужое тело — отозвалось раньше меня. Сердце ударило в грудную клетку так, будто пыталось вырваться. Пальцы похолодели. Внизу живота свело от странной, чужой памяти: страх, гордость, боль, что-то почти похожее на любовь — и сразу ненависть.

Я не знала этого мужчину.

Но тело знало.

— Спасаешь? — спросил он.

Голос был негромкий. Низкий. Без злости.

Именно поэтому стало страшно.

Я сглотнула.

— Да.

Он смотрел на меня ещё несколько мгновений.

— Мой сын мёртв.

Я не нашла ответа.

В больнице я знала, что говорить родителям. Точнее, нас учили. «Мы сделали всё возможное». «Мне очень жаль». «Состояние было критическим». Слова, которые никогда ничего не исправляли, но хотя бы помогали не провалиться в пустоту.

Здесь эти слова не подходили.

Здесь передо мной сидел не отец.

Живой бог.

И он уже решил, что я убила его ребёнка.

Слева от трона вышла женщина в белом. Строгая, сухая, с пером на лбу. Её руки были сложены на груди.

— Маат-Ирия услышала обвинение, — произнесла она. — Сердце Неферет-Айи отягощено смертью наследника. На рассвете её имя будет предано воде. Тело — священному озеру. Память — суду богини.

Я не сразу поняла.

Потом поняла.

Меня казнят.

Не потом. Не после апелляции. Не после нового суда. Не после попытки разобраться.

На рассвете.

— Подождите, — я рванулась вперёд, но воин за спиной ударил древком копья о камень. — Вы не можете. Я не эта женщина. Я не знаю, кто она. Я не знаю, кто вы. Я вообще…

Смех снова прошёл по залу. На этот раз громче.

У колонны я заметила молодую служанку. Совсем девчонка. Она держала кувшин так крепко, что побелели пальцы. На миг наши взгляды встретились. В её глазах был ужас.

Не за меня.

Передо мной.

Она тоже боялась Неферет-Айю.

Я посмотрела вниз.

На свои руки.

Тонкие запястья. Смуглая кожа. Чужие пальцы с аккуратными ногтями. На одном — след от снятого кольца. У большого пальца маленький шрам, которого у меня никогда не было.

Меня замутило.

Это не моё тело.

Не моё.

Я умерла?

Сумасшествие. Кома. Галлюцинация после смены. Мозг дорисовал золотой дворец, фараона, жрецов, казнь. Сейчас я открою глаза — и увижу потолок ординаторской, серую стену, стакан недопитого кофе.

Льняная верёвка врезалась в кожу.

Боль была настоящей.

— Владыка Двух Земель, — сказал жрец с золотым диском, — Птахор-Раэни просит утвердить волю Маат. Пусть вода смоет с царского дома скверну.

Фараон молчал.

Весь зал ждал его слова.

Великая жена Хенут-Небет не сводила с меня глаз. Её губы не улыбались. Но я вдруг поняла: если сейчас меня прикажут утопить, она будет смотреть до конца.

Не отвернётся.

Фараон поднялся.

Все вокруг рухнули ниц.

Я осталась на коленях, потому что не знала, что должна делать. Воин за спиной надавил мне на плечо, заставляя склониться ниже. Лоб почти коснулся камня.

Я видела только его сандалии на верхней ступени. Золотые. С изображением каких-то связанных фигур под подошвами.

— Неферет-Айя, — сказал он.

Тело снова дрогнуло от этого имени.

— За смерть Иари, сына моего, наследника солнечной крови, ты войдёшь в священное озеро на рассвете.

Я закрыла глаза.

Нет.

— Если сердце твоё чисто, Маат примет тебя без боли.

Какая щедрость.

Мне захотелось рассмеяться. Или закричать. Или вцепиться в этот холодный камень ногтями, как будто он мог удержать меня в жизни.

Но я только выдохнула:

— Я не убивала его.

Фараон спустился на одну ступень.

В зале никто не шевелился.

— Ты уже просила милости.

— Я не прошу милости, — голос сорвался. — Я говорю правду.

Он посмотрел на меня.

Теперь ближе.

Я увидела, что его глаза не пустые. Нет. Там было хуже. Там была такая плотная, задавленная боль, что ей некуда было выходить. Она стала льдом.

— Правда, — сказал он, — умерла вместе с моим сыном.

Мне нечем было ответить.

По его жесту воин поднял меня с пола. Ноги подогнулись. Камень под ступнями был горячим, хотя зал казался прохладным. Или это меня трясло.

Меня повели прочь.

Мимо жрецов. Мимо женщин. Мимо служанки с кувшином, которая теперь смотрела в пол. Мимо Великой жены, от которой пахло голубым лотосом и чем-то горьким.

Когда я проходила рядом, Хенут-Небет тихо сказала:

— На рассвете вода будет милосерднее, чем ты была к нему.

Я остановилась.

Воин толкнул меня в спину.

Я хотела обернуться. Хотела сказать, что она ошибается. Что я не знаю её ребёнка, не знаю её мира, не знаю даже лица женщины, которой они все желают смерти.

Но за моей спиной вдруг раздался крик.

Детский.

Резкий, сорванный, полный такого ужаса, что у меня внутри всё оборвалось.

Я замерла.

Сначала послышались быстрые шаги. Потом женский плач. Потом голос мужчины, уже не торжественный, а испуганный:

— Младшему царевичу снова плохо!

Зал дрогнул.

Фараон резко повернул голову.

И я, сама не понимая почему, сделала шаг назад — туда, откуда кричал ребёнок.

Потому что этот звук я знала.

Так кричат не от каприза.

Так кричат, когда не хватает воздуха.