Дальше дни пошли быстро. Делегация заканчивала работу, а вместе с ее отъездом должны были уезжать и мы.

С Ольги сняли все обвинения. Разбирательство подтвердило очевидное. Артефакт спас крепость, и тут не было что обсуждать. Так что ее восстановили в должности и в правах, и при первой же возможности она улетела помогать остальным бойцам форпоста в горах.

Но еще до того я попросил у нее, чтобы в Мильск о Фае пока не уходило ни строки, раз уж был шанс вернуть ее живой. Этого не делали раньше, пока шло разбирательство, но теперь технически обо всех потерях должны были сообщить родным, что мне не нравилось. Пусть узнают тогда, когда будет что узнавать, а не хоронят раньше времени. Ольга посмотрела на меня долгим взглядом и молча кивнула.

Клан, несмотря на все потери пополнившийся после нашего возвращения, я собрал в вечер после допроса.

— Мы уходим на север, — сообщил всем. — На Стену, служить. Ценз — Третий Круг, ниже туда не берут, и это не прихоть. Кто едет, тот едет добровольно.

— А чего мы там забыли? — спросил Артем. — Тут море, рыба. А там что?

— Там новое назначение, — просто ответил я, не став вдаваться в подробности при всех.

Не то, чтобы я не доверял кому-то из своих, но о том, что рассказал лишнее тем, кому не было разрешено, могло стать известно Ложкину и Орлам. Так что, пока в этом не было ничего критического, решил не рисковать.

Правду я сказал отдельно и только тем, кто вернулся со мной с черепахи. Слушали молча, и когда я закончил, Ян спросил только одно:

— Когда выходим?

Согласились все, но, к сожалению, не все могли пойти с нами. Демид оставался, и это не обсуждалось. Живот его держали лекарские швы и упрямство, и хотя он уже пошел на поправку, на север его бы не согласились тащить.

Гриша оставался тоже. Колено не угрожало жизни, но срасталось даже медленнее, чем живот Демида, и в любом случае обещало ему долгие месяцы реабилитации. Он выслушал это молча и с каменным лицом.

Итого, не считая меня, на север собирались семнадцать человек (двое аристократов, вернувшихся с нами, но не входивших в мой клан, разумеется, приглашены не были). И в целом меня вполне устраивал такой расклад.

Но потом слух о севере разошелся, и к казарме потянулись люди. Десятками. С одной-единственной просьбой: взять их с собой, для чего они были готовы даже вступить в мой клан и поклясться в верности. Я не отказывал никому, кто имел Третий Круг или выше? и список быстро перевалил за сотню.

К сожалению, забрать столько народу из форпоста, где до того же декабря требовалось как можно больше свободных рук, чтобы затыкать дыры в горах, было невозможно. Ольга, вернувшись из очередной вылазки, просмотрела список и порезала его до тридцати человек, отобрав только Третий Круг, и из их числа — самых молодых и перспективных, кому еще было куда расти.

Из остальных где-то половина, узнав, что поездка на север вместе со мной для них отменяется, разочаровались и предпочли отказаться от вступления в клан. Я, разумеется, не препятствовал.

Но еще где-то человек сорок, причем не только Третьих, но и Четвертых Кругов, не передумали и поклялись мне в верности. Ни Ольга, ни делегация, ни Ложкин не были против, так как после нашего возвращения я, похоже, окончательно стал для Империи тем человеком, с которым ни в коем случае не нужно спорить без веской причины.

А после того как об этом стало известно, ко мне, уже чтобы просто вступить в клан, явилось еще почти две сотни человек на уровнях от Сердца до Второго Круга.

Тут я уже немного напрягся. Все-таки я уезжал, а вместе со мной ехали почти все, кто мог бы контролировать и координировать эту толпу.

Ребята, остававшиеся в форпосте на те девять месяцев, что мы были на черепахе, конечно, тоже успели подкачаться: одиннадцать человек взяли Первый Круг, а Илья и вовсе Второй. Но этого даже близко недостаточно для жесткого управления всеми «новичками» — как по численности, так и по силе.

Отпустило меня только после того, как Ольга, после смерти Хвостикова и возвращения ей статуса, взявшая под свое командование первое боевое, так как уже не могла просто сидеть в кабинете, пообещала проконтролировать мой настолько резко разросшийся клан и не позволить новеньким перетянуть на себя одеяло.

К тому же она подписала перевод Наташи, которая единственная из «наших» технически не являлась членом моего клана, а значит, отправиться на север по моему разрешению не могла.

Вообще, в каком-то смысле все эти ее жесты были логичны и закономерны как минимум, опять же с точки зрения поощрения меня Империей. Но мне казалось, что первостепенной причиной ее поддержки было то, что под моим командованием были убиты многие бойцы Черной Кости, развалившие ее форпост, хотя сама она никогда бы в этом не призналась.

Кузня в дни до отбытия работала, кажется, только на нас. Броню нам уже обновили, но теперь ее еще и спешно готовили к холоду. Подкладки под пластины, мех на ворот и раструбы, перчатки тем, у кого их не было, и все такое прочее, а в грудную пластину каждого доспеха кузнецы сажали обогревную жилу, греющую тело изнутри.

В вечер перед отбытием я наконец нашел время повидать Пудова.

— Значит, опять уезжаешь, — сказал он, тяжело вздыхая. — Девять месяцев ждали, неделю посмотрели на тебя, и будь здоров.

— Такая служба, Гриша.

— Да понимаю я. — Он махнул рукой и отвернулся, голос у него сел. — Ты там осторожнее, слышишь? Не за всех подряд помирай.

— Постараюсь выбирать, — сказал я, и мы обнялись.

Мы уже давно не общались так же близко, как когда-то, и у меня появилось много новых знакомых, друзей и даже подчиненных. Но Пудов, первый человек, что встретился мне в Мильске и стал проводником в этот большой и сложный мир, навсегда занял в моей жизни совершенно особое место.

Вышли мы вместе с делегацией на следующий день. Сорок восемь человек и один Зверь (плюс еще одно яйцо в рюкзаке). Доехали до Поречья, оттуда на поезде до побережья, потом на корабле до того континента, на котором находилась столица Смоленск-Красный.

Вирра грузили последним, по широким сходням для тяжелых грузов, и полкоманды корабля собралось смотреть, как четырехметровый Зверь спокойно, шаг за шагом, сходит в трюм по прогибающимся доскам.

Океан не вызывал эмоций. Я успел на него насмотреться со спины Демона, и теперь, когда стоял просто на корабле, он казался каким-то мелким и незначительным.

Возможно, потому, что мысли уже были не здесь, а там, куда мы направлялись: за полярным кругом, в мире вечных льдов и адских морозов. Возможно, потому, что я знал: сейчас в его недрах медленно умирало невероятное существо, без которого этот мир станет чуть менее удивительным.

Иногда мне казалось, что я чую след ее Духа. Разумеется, просто казалось.

Ложкин раз в день выходил на корму, стоял у лееров с четверть часа и уходил. Однажды мы оказались там вдвоем. Он кивнул мне, я ему, и четверть часа мы простояли молча, глядя каждый на воду. По делу он больше не сказал ни слова.

На столичном континенте наши пути разошлись. Делегация ушла на столичную ветку, а нас ждал состав северного направления. Поезд шел на север, и летний мир за окном менялся, становясь все смурнее и суровее.

Я не боялся холода. Фактически, в отличие от Магов, я мог бы оставаться на Стене в минус восемьдесят даже без утепления. Но после трех лет жизни в тропиках, когда самой комфортной одеждой было ее отсутствие, похолодание ощущалось как что-то очень странное и чужеродное.

Мы прошли узкую перемычку между двумя континентами — столичным Оташу и северным Сайдо — примерно на шестидесятом градусе северной широты. Тут еще стояло лето, но уже далеко не такое жаркое, как я привык.

На Сайдо в Духовщине, столице уезда, мы сошли — дальше пассажирские поезда не шли. Но отсюда к Стене ходил длинный и тяжелый снабженческий состав из вагонов без окон.

И через день в вагоны пришел холод. Дыхание начало вылетать паром, иней пророс по болтам обшивки внутрь белыми колючими звездами. Мы шли уже по-настоящему северной землей. Я задремал под перестук, и разбудило меня то, что поезд начал замедляться.

Выскочив из барака, в который был переоборудован один из вагонов, и выдавив обычно запертую дверь между вагонами, наплевав на правила, я взлетел на крышу и замер, глядя вперед, задрав голову.

Я и раньше видел Стену. Собственно, с одной из сторон оборонную линию южного форпоста тоже ограничивала Стена. Но тогда ходить к ней не было особого смысла, особенно с учетом того, что дни у меня были забиты очень плотно, а в редкие отпускные можно было придумать и что-нибудь поинтереснее. Так что она просто высилась на горизонте, перекрывая половину неба.

Видел я Стену и вблизи, причем несколько раз, когда проезжал ее на поездах, но это было всегда через окно и всегда на скорости. Она увеличивалась и увеличивалась, а потом просто исчезала, когда поезд залетал в тоннель. Со стороны же территории Зверей вид портили ярко сверкающие защитные вышки.

Теперь я мог насладиться этим видом, так сказать, в полный рост. И было это, признаться, совершенно поразительно.

Семьсот метров вертикали. Даже такой гигант, как Демон-черепаха была почти вдвое короче. Серая плоскость уходила вверх и никак не кончалась, врезаясь в низкие тучи.

Где-то там, скрытый теми же тучами, на высоте полукилометра ждал нас Ледяной Улей — полярный форпост. И оттуда, с невидимого гребня Стены, шел звук. Ровный, низкий, непрерывный. Так звучал тамошний ветер.

Мороз начал кусать кожу, как только я выскочил наружу. Справочник обещал тут минус тридцать даже в разгар лета, и, скорее всего, это было даже преуменьшение.

Дух здесь тоже был другой. Пока что не плотнее форпостового, но, так как он накладывался на холод, казался более едким и агрессивным.

У подножия, прижавшись к Стене, находилась снабженческая площадка. Склады, горы стойматериалов под навесами, водокачка. И все это обнесено своей стеной — обычной, метров в шесть, с вышками по углам. На вышках стояли люди и явно не для порядка.

Прямо на моих глазах параллельным с поездом курсом к стене площадки из леса выскочил медведь. Белый, с грязно-желтой шерстью на загривке, тяжелый и мощный, в холке он был выше Вирра. Для моего нынешнего уровня это уже был смешной противник — всего лишь низший Камень, но мы ведь были еще на человеческих землях, а не за Стеной.

На ближней вышке коротко ударил колокол, дважды. Со стен грохнули пушки. Первый залп лег с недолетом — нарочно, поперек хода. Взрыв поднял стену снега и мерзлой земли. Зверь замедлился, но отказываться от идеи напасть не стал.

Второго предупреждения ему не дали. Две молнии сошлись на нем крестом, треск расколол воздух, и туша покатилась по снегу, пропахав борозду шагов в двадцать. От нее сразу пошел густой пар, как над котлом. С вышки уже буднично кричали вниз про сани и разделочный сарай.

Весь бой занял меньше минуты, но боем это никто здесь явно не считал. Рабочая рутина, как у нас были волны. Поезд, к концу замедлившийся до скорости улитки, наконец заехал в ворота базы, проехал по рельсам вдоль почти всей стены, чтобы полностью поместиться внутри, и только потом скомандовали выгрузку.

Меня, естественно, за выбитую дверь по головке не погладили, но мне было все равно — зрелище того стоило. Быстро облачившись в броню и захватив рюкзак, я выскочил на припорошенный снегом плац, за мной посыпались остальные.

— Лифты готовы! — крикнули от Стены. — По сорок человек, груз отдельно!

Лифтовая клеть была грузовая, стальная, в наледи и размером с амбар. Первой партией пошли мы с Вирром и половина людей. Створки сошлись, и пол потянул вверх. Площадка внизу становилась все меньше, потом белое поле еще обычной, человеческой тундры развернулось до горизонта. Ветер за решеткой набирал голос с каждым метром.

Я поднял голову. Сверху, вырастая из серой плоскости, на нас наплывало то, ради чего мы ехали третью неделю. Форпост свое название получил не просто так. Ледяной Улей действительно был похож на соты, налепленные прямо на Стену.

Он выступал из нее слоями, широкий в середине и сходящий на нет к краям. Ярусы окон, галереи в наледи, трубы, из которых столбами валил пар. Клеть вошла в его нижний зев, лязгнула об упоры, и нас встретил свет, гул и, самое неожиданное, тепло.

— Внутрь, внутрь проходим! Не студите мне ярус!

Встретивший нас офицер лет тридцати, с обветренным до кирпичного цвета лицом и белесыми, выгоревшими на снежном солнце бровями, замахал руками, призывая нас к оперативности. Ходил он по своему ярусу враспашку, в одном мундире.

— Тихон Рябов, — представился он. — Дежурный по приему. Комендант в дальнем секторе, увидите его позже. Пламенев который из вас?

— Я.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось, но ничего не сказал. Только спина у него стала прямее, хотя технически старшим тут был он. По крайней мере, пока.

— Тогда за мной. Покажу, где вы теперь живете.

Форпост изнутри был устроен как луковица. В середине, где толща построек была самой глубокой, лежало жилое ядро. Спальные ярусы, столовые, лазарет, штабные помещения.

Там стояла обычная человеческая температура, пахло хлебом, железом и мокрой шерстью, и по коридорам ходили без верхней одежды. Сами коридоры были низкими и сводчатыми, чтобы держать тепло, и через каждые полсотни шагов в стенных нишах горели духовные светильники без огня и без копоти.

Чем ближе к наружным краям, тем становилось холоднее. Тренировочные пространства, склады, холодильники для продуктов и так далее. Туда ходили одетыми и лишь по делу.

— На периметр без дела не суйтесь, — предупредил Рябов, кивнув в сторону дальнего коридора, откуда тянуло стужей. — К железу голой рукой не прикасаться. На такой верхотуре у внешних стен минус семьдесят.

— Народу у вас сколько? — спросила Нина, оглядывая встречный поток людей в коридоре одним глазом.

— Полторы тысячи человек примерно. И все равно не хватает, даже при том, что две трети этого числа — бойцы, патрулирующие Стену. Спросите, почему так? У вас во Вратах было пятно обороны, берег протяженностью двадцать километров. А тут больше двухсот километров Стены. Сто в одну сторону, сто в другую, и каждый метр нужно оборонять.

— И как вы успеваете? Двести километров ногами не набегаешь.

— А мы не ногами, — ухмыльнулся он.

Ответ он показал уже через час, когда экскурсия наконец добралась до самого главного.

Пассажирский лифт, который поднимал из Улья на гребень Стены, был меньше грузового и шел быстрее, а на последних метрах подъема давление ветра стало слышно сквозь сталь. Створки открылись в тамбур, из которого наружу вела двойная дверь, и Рябов, прежде чем открыть ее, обернулся.

— Духом укройтесь и к полу себя прижмите. Кто без привычки, тот вполне может сознание потерять, и если вдруг что, можно тут же со Стены вниз и полететь.

И это не было преувеличением. Гребень ударил по нам сразу, ветром и холодом.

Ветер здесь не дул. Он шел ровной непрерывной массой, вытягивая тепло с какой-то катастрофической скоростью, и стоять в нем можно было, только окутавшись Духом, плотно защищающим тело. Мороз при таком ветре становился в разы опаснее, и даже мне не стоило рисковать и пытаться принимать его на голое тело.

Я подошел к северному краю и посмотрел вниз, на ту сторону. Облаков и туманной взвеси там неожиданно не было вовсе, так что вид открывался до самого горизонта.

Территория Зверей. Белая, в ломаных линиях торосов, с черными жилами открытой воды и темно-темно-зелеными островками лесов, деревья в которых, похоже, были минимум по сотне метров высоты.

Воздух над этим всем слоился и дрожал, как над горном, особенно вдалеке, где высились уже настоящие горы, черно-белые от смеси скал и ледников. Где-то там, за этой дрожью, в неделях пути по льду, стояла лаборатория. И в ней, если Ложкин прав, находилась Фая.

Я отвернулся от края и осмотрел сам гребень. Ширины тут было метров тридцать. Голый каменный хребет уходил вправо и влево, и по хребту, вылизанному ветром до черного льда, в обе стороны тянулись две колеи рельсов.

По рельсам справа накатил свистящий и низкий звук, и мимо нас, обдав тугой волной, пронеслась вагонетка. Открытая стальная платформа с поручнями и человек десять на ней, все вжаты в пол вагонетки Духом. Она ушла влево и растворилась в дымке за считанные секунды.

— В обычном режиме выдает двести километров в час, — сказал Рябов с удовольствием мастера, показывающего инструмент. — В экстренном — до трехсот. До любого края за полчаса. Бортов нет, крыши нет, держишься сам. Это еще одна причина, почему здесь запрещено служить Вторым Кругам и ниже. Кто Духом на такой скорости не удержится, тому на этой Стене делать нечего.

Он повернулся к нашей полусотне, что стояла на черном льду гребня, укрывшись каждый своим Духом, и повел рукой вдоль рельсов, в обе стороны, до дымки.

— Ну что, южные, тут вы теперь и служите. Добро пожаловать.