За спиной коротко и влажно хрустнуло. Потом еще, левее. Строй смялся, и я развернулся, уже понимая, что опоздал. Начал один, и это тут же спровоцировало еще нескольких.

В общем счете семеро атаковали своих. Я видел, как одному нож вошел под ремень нагрудника, в стык, и как парень обмяк в воздухе. Видел, как второго взяли вспышкой в лицо. Как третьему пробили голову.

Секунда — и трое ребят уже падали мертвыми в лес на спине черепахи. Четверых других нападавших, не таких резких или не таких удачливых, связали боем до того, как они успели атаковать. Благодаря тому, что среди предателей не было никого на Пятом Круге, Артем, Ян и остальные должны были справиться с ними достаточно быстро.

А вот трое, что преуспели в своей гнилой подлости, уже рвали прочь от строя, к чужой стае. Мысли о пощаде во мне не нашлось.

— Миша, Вирр!

Команду я не произнес, и так все было понятно, после чего сам ушел в разгон.

Он летел изо всех сил, но оглядывался на лету пару раз, и оба раза терял на этом скорость. До Черной Кости ему оставалось метров сто, но те не сделали ни единого движения, чтобы помочь, наоборот, многие смеялись над его попыткой.

Я догнал его, чуть обогнал даже, погасил скорость встречным взрывом и ударил под дых, а потом, не позволив пролететь и десяти метров, снова догнал и схватил за шею. Он забился в захвате, сипло, молча, но, поняв, что не вырвется, обвис.

Старик смотрел, и я четко видел, что ему нравится. Спектакль шел по его нотам, и мы в этом спектакле пока играли ровно те роли, что он расписал.

Развернул пойманного лицом к себе.

Я знал его со дня отбора. Лев. Он стоял тогда на песке среди трех сотен Первых Кругов, потом среди шестидесяти на причале. Таскал бревна на первый частокол. Сидел у общего костра в тот вечер, когда мы впервые жарили желтые плоды местных деревьев, и смеялся вместе со всеми. Девять месяцев мы жили вместе, ели из одних котлов. Он наравне с остальными участвовал в подавлении восстания роговцев.

— Зачем? — Но на самом деле мне не был интересен ответ. Просто нужна была пауза, чтобы собраться с мыслями. — Неужели это все ничего не значило?

Он поднял голову и рассмеялся мне в лицо.

— Не значило, — сказал он, отсмеявшись, и в голосе не было ни страха, ни надрыва. — Те двое… струсили — да. Услышали про долгую смерть, представили себе, ну и сломались, бывает. Слабые люди. А я с Костью был с самого начала. Задолго до форпоста. И я тут такой не один был. Из тех, кого твои успели повязать, еще двое наших. Так что можешь…

Что я могу, дослушивать не стал. Просто сжал пальцы.

Хрустнуло, и огонь его Духа погас, как задутая свеча. Я разжал захват, и тело пошло вниз, кувыркаясь, к зеленой массе деревьев. Лес принял его без звука, только качнулась листва.

И вот как после такого можно в принципе верить людям? Впрочем, я не собирался отказываться от этой веры в любом случае, иначе в принципе и жить незачем. Но это определенно был еще один болезненный урок.

Правее и ниже Миша держал своего за грудки. Его пленный не смеялся. Он говорил быстро, взахлеб. Я не слышал слов, но видел, как дергается его рот, и видел Мишино лицо. Он посмотрел на меня, одного, без противника, и все понял без слов. Кристалл пробил висок, и второй предатель замолчал на середине слова и отправился следом за первым.

Вирр со своим церемониться и не собирался. Когда я обернулся, в его пасти уже хрустнуло, и он разжал зубы брезгливо, как выплевывают гнилое.

Четверых, попытавшихся убить товарищей, но не преуспевших в этом, уже тоже скрутили. Если верить Льву, среди них было еще двое агентов Кости. Но я не собирался разбираться.

Страх смерти, возможно, частично оправдывает предательство, но не попытку убить товарища, у которого были своя жизнь и своя семья. Пламя сорвалось с моей ладони четырьмя извивающимися змеями и, добравшись до удерживаемых Наташей и другими Пятыми Кругами предателей, за секунду проникло им в рты, испепелив изнутри. После чего их тела тоже отправились вниз.

Сорок семь человек резко сократились до тридцати семи. Но на лицах оставшихся уже не было сомнений и страха. Была лишь злоба, направленная на спровоцировавшую все это Черную Кость.

Старик рассмеялся. Смех у него был глубокий, раскатистый, под стать голосу, и Дух нес его по всей спине черепахи, как колокольный звон.

— Хорошо! — Он вытер глаз пальцем, не переставая улыбаться. — Быстро, чисто, без соплей. Из тебя вышел бы толк, парень. Жаль, что вы все уже мертвы. Теперь уже все, слышите? Поезд ушел. Умирать будете долго, я обещал, — больше никаких шансов сдаться. Вы сдохните так же, как умирали ваши товарищи из форпоста. О, как они кричали! Некоторые по несколько часов!

Секунду я не понимал, о чем он. Потом понял и не поверил.

— Врешь! — сорвался голос из строя раньше, чем я успел открыть рот. Слава. — Форпост не мог пасть!

Старик даже не повернул к нему головы. Он лениво повел рукой, как подзывают официанта, и один из Шестых Кругов, скинул с плеча мешок, вытянул из этого мешка что-то круглое и поднял над головой.

Мне снова потребовалась секунда, чтобы понять. Голова. Высушенная, потемневшая, со сведенным судорогой ртом. Шестой Круг держал ее за волосы на отлете и покачивал, чтобы разглядели все.

Это лицо я знал отлично. Два года видел чуть ли не каждый день. Капитан первого боевого подразделения форпоста, Игнат Хвостиков. Мой командир. Если Кость дотянулась до него, одного из лучших Магов берега, то что стало с самим берегом?

Жар пошел от Ока вниз, по шее в грудь, и пальцы сами собрались в кулаки до боли в перчатках. Строй за спиной будто перестал дышать. Форпост был для них не словом. У половины там оставались сослуживцы, у кого-то даже невесты.

Но поддаваться было нельзя. Основная аура черепахи кончалась метрах в двухстах перед нами, а дальше начинались чистая вода и чистое небо. Там эти тридцать разберут нас за минуты.

— Стоять! — рявкнул я, не оборачиваясь, и вложил в слово Дух, чтобы дошло до каждого даже через ярость и боль. — Всем стоять! Из Духа Демона не выходит никто! Он этого и добивается. Терпим!

Строй выдохнул. Не сразу, тяжело, со сдавленным стоном где-то в задних рядах, но выдохнул и остался на месте. Кто-то вполголоса раздельно и грязно ругался. Я его более чем понимал.

Старик поцокал языком, и в этом цоканье было почти уважение.

— Выдержка, — сказал он. — Ты второй раз меня радуешь, парень. Только знаешь, что я скажу? Терпение хорошо там, где есть чего ждать. А вам ждать нечего.

И буднично бросил через плечо, как отпускают работников на обед:

— Взять их.

Стая рухнула на нас всей массой, и последние свои полвдоха тишины я потратил на два слова Духом:

— Как учились!

Расклад был роздан как-то сам собой, пока чужие шли над морем: Мише с Вирром Седьмой Круг справа, широкий и каменно-спокойный. Наташе и пятерке Пятых — четверка Шестых. Всем остальным — низ, лес.

Первый обмен прошел еще в воздухе, залпом на встречных курсах. Огонь, лед и чистый Дух хлестнули с двух сторон разом, сшиблись на середине и осыпались вниз рваным дождем.

Взрывная волна дошла до меня горячим и колким толчком в грудь. Кого-то из наших крутануло, кого-то отбросило, один кувыркнулся до самого полога леса и выправился уже у верхних ветвей. Но строй выдержал первый навал и тут же потянул врагов вниз, в переплетение деревьев.

Наши звенья втягивались в зеленую толщу, и бойцы Черной Кости ныряли за ними в чужую для себя чащу. А там их встречала спина черепахи. Вся, целиком.

Плотность Духа прямо над панцирем стояла теперь такая, что даже мне дышалось не без труда. Черепаха сдержала слово с лихвой: воздух сделался густым, как перед грозой.

Я видел Оком, как чужие вязнут в этой толще. Техника, отточенная годами, шла у них с задержкой, магия теряла остроту и мощь, а тела, привыкшие к обычной атмосфере, вязли, как в глубоком снегу. До четверти силы у них съедала сама атмосфера.

А наши в этой атмосфере давным-давно освоились. Она на них тоже воздействовала, бесспорно, но для большинства этот плотный Дух уже стал даже более привычным, чем его отсутствие.

У поваленного ствола с рыжими потеками двое моих приняли чужого Пятого. Он был сильнее любого из них по отдельности и обоих вместе, и он красиво, выученно давил, тесня их к оврагу.

Кухарь, пятившийся первым, вдруг ушел перекатом в сторону, а его напарник срубил над чужаком огромную ветвь. Из слома плеснуло бурой жижей, в сведениях о которой в справочнике стояло три восклицательных знака, и чужой заорал, захлебываясь, когда она поползла по лицу и глазам. Ботаника убивала не хуже стали.

Сежин, наш молчун, стоял в зарослях меч-травы в два человеческих роста, которую весь лагерь научился обходить в первую же неделю. Чужой сунулся за ним напрямик, по стеблям, и уже через три шага взвыл от боли.

Но и наши падали. Знакомый Дух мигнул и погас, и я даже не успел разобрать чей. За ним осел второй, и звено, потерявшее его, было вынуждено начать отступать перед напором врага, пока соседняя пара не вклинилась с фланга.

Чужие Пятые сбились в клинья по трое и шли этими клиньями, круша все на своем пути, взламывая наши узлы по очереди. За каждый их шаг мы платили потерями.

Гриша дрался у русла сухого сейчас ручья. Один, без поддержки, против Пятого Круга. Как так сложилось, было непонятно, но помочь ему я не мог, у меня был свой бой, и в какой-то момент чужой каменный снаряд ударил его в колено.

Нога сложилась в обратную сторону, но он не выпустил меч и успел контратаковать, а потом к ним, наконец, подоспела подмога, и бойца Черной Кости от него оттеснили.

Лес глотал звенья и пары. Сталь звенела в десятках мест разом, вспышки заклятий рушили огромные деревья, поднимали в воздух тонны камня, которые перелетали через край тела Демона и долго падали до поверхности океана.

А поверх всего этого, высоко над панцирем, стояла и дрожала другая нота, от которой вибрировали кости. Черепаха держала напор двух Сфер. Небо то и дело выцветало от вспышек, каждый толчок отдавался в подошвы даже в воздухе. Три неприступных горы сцепились над морем.

Этот бой видели все, кто хоть раз поднимал глаза. Он занимал полнеба.

Голова черепахи закрывала солнце, а напротив нее висели две искры. Просто две светящиеся точки, старик и женщина, но на фоне огромной башки Демона они вообще ни капли не уступали с точки зрения мощности Духа.

Старик бил ветром. Или, если точнее, будто бы целым небом. Воздух вокруг него скручивался в жгуты толщиной с башни форпоста, и жгуты эти хлестали по черепашьей шее и ластам с воем, от которого дрожала листва на всей спине.

Там, где они попадали, по исполинской шкуре шла рябь, как по воде от брошенного камня. Один такой жгут, сорвавшийся мимо цели, прошел по северной кромке леса. Полосу деревьев в сотню шагов длиной выдрало с корнем и унесло в море.

Если он контролировал небо, женщина управляла землей. Или точнее, вулканической лавой. С ее пальцев срывались волны тяжелой оранжевой породы, и хотя это было просто воплощение ее Духа, их жар был совершенно реален.

Одна плеть такой лавы легла на край ласты, зашипела, прожигая плоть. Но черепаха просто дернула ластой, спокойно, как стряхивают искру с рукава, сбросив тонны огненной породы в море. Столб пара вскинулся на почти сотню метров и шел вверх еще долго после того, как плеть погасла.

А черепаха тем временем била в ответ. Ее Дух выходил из нее стенами, пласт за пластом, и в этих пластах вязли и жгуты, и плети, и вообще любая посторонняя энергия. Каждый такой пласт весил столько, что при его рождении панцирь под лесом отзывался толчком.

Она не побеждала, но, кажется, она и не пыталась побеждать. Она просто противостояла им, ожидая, когда можно будет перестать контролировать происходящее на своей спине и полностью включиться в этот бой.

Старик и женщина расходились шире, растягивая ее стены на два фронта, и раз за разом стены поспевали в обе стороны. Их искры кружили вокруг горы, как кружат злые, быстрые осы вокруг медведя, но гора поворачивалась за ними — тяжело и без спешки.

Сколько так могло продолжаться, не знал, наверное, никто из троих. Но пока это стояние длилось, все остальное на спине оставалось нашим делом, и только нашим. О большем ее просить было нельзя.

Наташино звено с самого начала ушло вбок, оттягивая на себя четверку шестых. Я поймал Оком, как эти четверо переглянулись и пошли следом охотничьим веером.

Миша с Вирром встали у самой границы плотного Духа, и Седьмой Круг, широкий и спокойный, поднялся к ним. Этот кадр я тоже отпустил. У каждого блока была своя задача, и лезть в чужую значило провалить свою.

А моей задачей был Сильвестр Загородский.

Черный судья не спустился в лес. Он не торопился. Шел по воздуху, как ходят по собственному двору, сложив руки за спиной, и смотрел не под ноги, не на бой, а на меня. Все время только на меня. Полы его одежды не трогал даже ветер.

Он вообще не изменился с турнира. То же сухое лицо без возраста, тот же пронзительный взгляд, и та же пленка черно-малинового огня, что стояла вокруг него.

— Ты вырос, — сказал он вместо приветствия. Голос был негромкий и все равно доставал в самую душу. — Быстро, очень быстро. Мое вложение окупается даже лучше, чем я рассчитывал. Но не льсти себе, — продолжил он раньше, чем я открыл рот, и махнул кистью в сторону всего боя разом. — Мы пришли не за тобой. Ты тут вообще, как бы это сказать… приятная неожиданность. Давай посмотрим, как выросло мое в тебя вложение?

— Твое вложение чуть меня не убило, — огрызнулся. — И оно сожрало то, что было мне дороже руки.

— Ну что ты. — Он качнул головой, почти ласково. — Оно дало тебе шанс. Без него ты бы не выиграл турнир. Я до сих пор не понимаю, как ты справился с моим пламенем, но то, что это получилось, делает тебя еще интереснее. И долг, к слову, никуда не делся. Растет себе, как и ты.

— Подавись своим долгом.

— Заставь меня! — рассмеялся он.

Черное пламя вышло из него без жеста, без разгона: в один момент было тонкой оболочкой и вдруг стало морем. Оно не ревело, как огонь Вирра, а двигалось почти беззвучно, широкими вязкими полотнищами, и воздух перед ним не грелся, а умирал, теряя цвет.

Я встретил первое полотнище своим алым.

Огонь ударил в огонь, красное в черное, и на стыке зашипело, как вода на раскаленной плите. Но мое пламя не могло полноценно противостоять его. Стоило полотнищу набрать толщину, и алый огонь вяз в нем, как нож в смоле.

А его пламени было все равно, что пожирать.

Первый же язык, дотянувшийся до меня, прошел по наплечнику вскользь, и я почувствовал жар не на броне, а под ней, на коже, будто стали между нами не было вовсе.

Броня не спасала. Ни моя, с ее костяными жилами, ни, подозреваю, любая другая. Все, что она могла, это принять на себя обычный жар, а черноту пропускала внутрь. И я стал уходить от его атак, понимая, что иначе никак.

Но из-за этого он взял инициативу с первых обменов и вел спокойно, без напряжения, как ведет учитель в учебном спарринге. И в этом спокойствии было больше угрозы, чем в самом огне.

Все, что я успевал, — это не дать клещам вокруг меня замкнуться. Секира, охваченная пламенем, разваливала черно-малиновые языки на подходе, взрывы рвали полотнища в клочья, но клочья сходились обратно за моей спиной. Я будто рубил дыры в его море, а море не замечало дыр.

В каком-то смысле это было закономерно: он явно был чисто-стихийным Магом, тогда как я, даже обретя после формирования Столпа возможность частично перегонять энергию между разными воздействиями, оставался Практиком, а значит, немалую часть моей силы составлял физический стиль.

Проблема была в том, что из-за окружающего его коконом черного пламени я не мог к нему подобраться для достаточно мощного удара в ближнем бою.

Один раз нащупал его ритм и вложился в почти идеальную связку. Взрыв под ступней, обманный доворот, секира сверху, в самый его силуэт за пламенем, с полным выбросом через лезвие. Удар, который мог бы вскрыть панцирь среднего Камня, как жестянку.

Секира дошла до цели. Я почувствовал, как лезвие врезалось во что-то плотное. Но черное пламя успело нарасти перед ним щитом в локоть толщиной, и весь мой лучший удар остался в этой смоле. А сам он смотрел на меня сквозь оседающие клочья, наклонив голову, как смотрят на подающего надежды ученика.

— Хорошо, — сказал он. — Еще.

И ударил сам, впервые всерьез.

Полотнище пришло сверху, хлыстом, через всю высоту, и быстрее всего, что он показывал до сих пор. Я ушел взрывом вбок и попал ровно туда, где меня ждали: второе полотнище висело сбоку карманом, растопыренным, как сачок.

Карман тут же начал сходиться. Я рванул вниз, в сужающуюся щель спиной вперед, и черная кромка мазнула по ребрам сквозь панцирь, огненной полосой до самого нутра. Но из кармана все-таки удалось сбежать.

Я снова попробовал сблизиться. Три раза, с трех разных сторон, со всей скоростью, какую давали взрывы. И три раза он оказывался не там, где заканчивался мой рывок.

Он не был быстрее меня, вот что злило сильнее всего. По чистой скорости я его превосходил, это читалось в каждом размене. Но он был опытнее. Он читал рывки по разворотам плеч, по тому, куда я смотрю, и уходил заранее, так что весь мой разгон приходился в пустоту.

На выходе из третьего рывка черное пламя мазнуло меня по бедру. Не обожгло даже: оно въедалось, как въедается кислота, и след его продолжал гореть внутри мяса еще долго после того, как само пламя ушло. Нога полвдоха отзывалась с запозданием, и эти полвдоха мне пришлось выкупать у него явно чрезмерной тратой энергии.

Я пробовал и дальний бой тоже. Ком за комом, веером, с обманом, с доворотом в полете, со сдвоенным подрывом, всей наукой пяти месяцев. Он не уклонялся вовсе. Черно-малиновые полотнища глотали взрывы, вздрагивали, как вздрагивает студень, и двигались дальше, и после каждого размена мой Столп мелел.

Обмен был неравный, и оба мы это знали. Единственной моей союзницей оставалась толща Духа. Плотность спины брала свое и с него, хотя в его случае «штраф» был минимальный. Нужно было что-то, чего он не мог предвидеть.

Но что? Что в этом бою еще не легло на его весы?

Я гонял этот вопрос по кругу между разменами и не находил ответа, а размены тем временем становились короче, как и паузы между ними. Он наращивал темп. Плавно, по волосу за обмен, и заметить это можно было только по собственному дыханию, которое тоже постепенно ускорялось, хотя до одышки мне еще было далеко. Но черное море вокруг меня прибывало, и берегов у него я больше не видел.

— Неплохо! — крикнул он через десяток обменов, не снижая темпа. — Держишься так отчаянно! Но ты же уже все понял, да? Ты ведь умный мальчик, ты считать умеешь.

Я знал, что он прав.

Он был сильнее. Я держался. Достойно, но все-таки просто держался. Кольцо вокруг меня сжималось без спешки. Он никуда не торопился, и это было хуже всего остального, бесило больше всего.

А потом я почувствовал, как мигнула аура Наташи.