Шли тихо, гуськом, погасив свет, и до поворота им оставалось шагов двадцать. Первым двигался тяжелый ровный Дух, который я узнал бы из тысячи. Рогов. За ним второй — аккуратный, подобранный. Зимин. А вот третий заставил меня всмотреться.

Сотников. Степан Сотников, неожиданно прорвавшийся на Четвертый Круг.

Вот, значит, каким тузом они запаслись. Прорыв втайне, без объявления, чтобы в нужную ночь на одного четвертого пришлось три четвертых.

Прятать такое в лагере, где все у всех на виду, явно было непросто. Готовились они, похоже, уже довольно давно. И Дух у всех трех натянут как тетива, готовая к выстрелу.

Они шли убивать. Меня, спящего. Через две ночи после того, как стояли передо мной и признавали мое лидерство. Что ж, умные люди действительно не ломают скалу. Умные люди кивают и возвращаются ночью, чтобы эту скалу подорвать.

Наташу я коротко, двумя пальцами тронул за плечо. Она открыла глаза сразу, беззвучно, по-солдатски, и сон в них сменился пониманием еще до того, как я поднес палец к губам.

Показал в темноту, в сторону тоннеля. Три пальца. Она кивнула и беззвучно потянулась к мечу — даже пряжка ремня не звякнула.

Ждать их в тупичке я не стал. Пошел сам навстречу.

Рывок на взрывной тяге в узком тоннеле был похож на выстрел из ствола. Стены неслись на меня, и те двадцать шагов, что нас разделяли, кончились до того, как первый из троих успел понять, что темнота впереди перестала быть темной.

Я вошел в них на скорости.

Удар в три закованных в доспехи тела отдался в плечо коротким, злым толчком. Рогова, шедшего первым, снесло, как сноп, спиной вперед на тех, кто шел следом, и вся тройка, гремя сталью и доспехами, покатилась назад, за поворот тоннеля.

Но сначала полагалось разбудить остальных, мало ли сколько у этих троих было сообщников.

— Уши! — рявкнул я назад, Наташе.

И вложил Дух в голос.

— БУНТ! К ОРУЖИЮ!

Под открытым небом форпоста звук рассеивался по пространству. Здесь ему рассеиваться было некуда. Рев пошел по тоннелям, как вода по желобам, — весь, без потерь, и камень загудел в ответ, отдаваясь дрожью в подошвы. С низкого свода посыпалась пыль.

Слова били по камню, как таран по воротам, и я чувствовал грудью, как каждое из них уходит в глубину, в развилки, в дальние спальные ходы, теряя буквы, но сохраняя главное. Собственные уши заложило намертво.

Где-то по всей сети тоннелей, я знал, сейчас подскакивали со спальников все, кто еще не проснулся, потому что не услышать такое в этих условиях нельзя. Дело было сделано.

А противники уже поднялись. Надо отдать им должное, поднялись быстро и грамотно, распределившись по тоннелю и взяв дистанцию, чтобы не мешать друг другу, применяя магию. Рогов впереди, за ним Сотников у стены, с рукой, вокруг которой уже нарастала игольчатая наледь. Зимин третьим, с парными кинжалами.

Рогов ударил первым. Пол под моими ногами разом, во всю ширину тоннеля вздыбился каменными зубьями, и одновременно от Сотникова пошел веер ледяных игл — длинных, в локоть.

Слаженно. Отрепетированно. Они явно разучивали эту связку не один вечер. По обычному Четвертому Кругу или даже по Мише с его особым телосложением это сработало бы.

Я же просто двинулся вперед, вложив Дух Столпа через Ядро и Чару Живота в тело. Сотников успел повести рукой следом, довернув веер. Одна игла чиркнула по плечу, распорола рубаху и кожу под ней, и порез тут же занялся ледяным жжением.

Но я уже врезался в Рогова во второй раз.

Он встретил грамотно, выбросив перед собой плотный, слоеный каменный щит. Я ударил. Кулак со взрывом на костяшках прошиб щит насквозь, брызнув каменной крошкой, и Рогова швырнуло спиной о стену. Доспех принял удар, он устоял и тут же ответил снизу каменным копьем.

Копье я принял на предплечье, и хотя рука до плеча загудела от встречи с камнем, на коже осталась лишь глубокая царапина.

Зимин крайне умело зашел сбоку. Тихо, аккуратно, с парными ножами: один в горло, один под мышку. Но у меня было Око.

Его левую кисть я поймал в воздухе, сжал, и хруст в запястье вышел громче, чем его короткий вскрик. Второй нож просто пропустил мимо, разминувшись с ним на ширину пальца, и отшвырнул Зимина в Сотникова локтем.

Лед пришел сбоку стеной. Мощно и размашисто, во всю его тайком взятую силу. Я пробил гребень плечом, взрывом, в туче звенящих осколков. Рассусоливать было некогда. Где-то в тоннелях сейчас, скорее всего, дрались мои, и каждый мой лишний вдох здесь кто-то там оплачивал.

Рогов ждал меня за гребнем. Уже без щита, но с каменной коркой по всему доспеху — утяжеленный, устойчивый, как валун. Первую мою пару ударов он перенес не дрогнув: камень на предплечьях глотал удары, как подушка. И даже ответил тяжелой, размеренной серией, пытаясь теснить меня к ледяной крошке под ногами, где скользила подошва. Умно. Три дня назад сработало бы.

Я сломал его ритм на третьем ударе. Нырнул под размах на скорости, что давала Чара Живота, вплотную туда, где его серия не успевала развернуться, и на выходе из нырка мы сошлись грудь в грудь, как сходились на общих тренировках.

Только теперь между нами не было договоренностей. И сдерживаться я не стал.

Свой удар я направил ему в грудь, прямо в середину нагрудника, со взрывом, с проворотом, всем весом тела и всей силой.

Камень прыснул в стороны, нагрудник лопнул, как лед на луже. А под ним лопнуло и то, что нагрудник берег. Рогова отбросило на шаг, и я последовал за ним, завершая движение. Он ударился о стену спиной, но не сполз по ней, потому что, когда мой кулак наконец замер, пальцы оказались где-то в районе его позвоночника.

Огонь его Духа в Оке дернулся, съежился и погас. Быстро. За один мой выдох.

Над ним я простоял этот выдох, не дольше. Жалеть было не о чем. Он пришел ночью, к спящему, со сталью наголо. Если он и рассчитывал на иной исход, это уже были его проблемы.

В тоннеле стало тихо. Только еще звенело в заложенных ушах, оседала каменная пыль, да похрустывал лед Сотникова. Со стороны тупичка стояла босая Наташа с мечом и смотрела на Рогова, постепенно начавшего оседать после того, как я выдернул из него руку.

Она не спросила ничего и ничего не сказала. По ней было видно: все, что нужно, она уже поняла по одному моему реву, если не поняла раньше.

Я развернулся к оставшимся.

Сотников стоял у стены. Лед вокруг него стек и больше не нарастал. Зимин поднялся с пола, баюкая руку. Мгновение они смотрели на Рогова, потом на меня, а потом оружие легло на камень с двумя короткими звонами.

— Сдаемся, — сказал Зимин. — Слышишь, Пламенев? Мы сдаемся.

Я слышал. Вот только смирения в них не было ни на грош. Дух обоих горел ненавистью, и сильнее этой ненависти был только страх. Простой страх смерти. Той самой, что дожидалась их сейчас у стены, под лопнувшим нагрудником Рогова. Они не передумали. Они испугались.

Впрочем, сгодится и так. Мертвые не отвечают на вопросы.

Вязать их было нечем и некогда, так что я обошелся тем, что было. Шагнул к Зимину, коротко приложил его лбом о собственное колено — ровно настолько, чтобы мысли о ножах вышли из головы вместе с ясностью, — и перекинул обмякшее тело через плечо. Сотникова, шагнувшего было к оружию, встретил взглядом.

— Не надо, — качнул головой. — Я смогу понести и второго. Только нести буду уже не так бережно. Сам пойдешь или будешь затылком все неровности пола пересчитывать?

Он посмотрел на меня, на Рогова у стены, снова на меня. И устремился вперед по коридору сам.

Из глубины тоннелей уже катился шум. Голоса, топот, звон стали о сталь, и шума этого было больше, чем подняли бы просто разбуженные. Там дрались, как я и опасался.

— Наташа, за мной!

Я перекинул Зимина через плечо поудобнее и толкнул Сотникова в темноту, на шум.

Око раскрыл на максимальный диапазон. На всю сеть тоннелей этого не хватало, но для того, чтобы видеть несколько десятков метров ближайших проходов, — вполне.

Возмущения шли по толще толчками, как круги по воде. Ближний в большом спальном зале, второй у Артемова закутка, третий дальше, у Яна, четвертый у кладовых, где спала Нина со своими…

Они ударили по всем разом, одной ночью, и цели выбирали не наугад. Артем. Ян. Нина. Демид. Все, кто в лагере открыто стоял за меня.

По ходам метались огни, навстречу мне выскакивали полуодетые ребята со сталью наперевес. Мой рев свое дело сделал. Лагерь встал на ноги за считаные секунды, и чем дальше я бежал, тем больше встречал уже не спросонья мечущихся, а идущих куда надо парами и тройками.

Заговорщики рассчитывали на сонных одиночек. Но я порушил их планы тем, что выжил.

Сотникова гнал перед собой, Зимин висел на плече кулем. Бросать их было нельзя, хотя с ними я бежал медленнее, чем хотел, и за каждую секунду этой медлительности где-то впереди платили мои.

В спальном зале горел один сбитый фонарь, и в его лежачем свете было отчетливо видно, как трое бунтовщиков теснили к стене Демида с соседями. Демид, босой, с рассеченной бровью, держал проход между спальниками к прижавшимся к стене Петру и Наде, перевязывавшей парню обильно кровоточащее плечо.

Я вошел в эту свалку не сбавляя хода, прямо с Зиминым на плече. Первого снял, врезав между ног так, что того приложило затылком о свод, второго впечатал в стену, и с потолка сыпануло крошкой. Они выживут, но проявлять жалость я не собирался.

Третьего Демид уложил кулаком сам, с чувством, и еще пару раз пнул уже лежачего, пока я не придержал его за плечо.

— Живы? — спросил я зал.

— Фомку… — Демид не договорил и мотнул головой в угол.

Я перевел взгляд туда, куда он показывал. Око ничего не показывало, но глазами я видел, что Фомин лежал на боку у стены, в спальнике, так и не проснувшись. Посмотрел на него мгновение и запретил себе смотреть дольше. Ночь еще не закончилась.

— Этих связать. Всех предателей тащите в пещеру у живого пространства.

У Артемова закутка двое насели на него, грамотно беря в клещи. Артем стоял между ними в каменной скорлупе, наращенной прямо на кожу, сплошной и серой. Разумеется, он мог бы просто закрыть тоннель между собой и нападающими, но не сделал этого, наверняка чтобы они не ушли и не переключились на кого-то другого.

Когда я снес обоих нападавших, одного о другого, Артем наконец остановился, выдохнул и снял корку с рук и головы, тут же прижав ладонь с одной стороны черепа. Из-под пальцев обильно текла кровь.

— Ухо, — прошипел он. — Ухо отрубили, псы.

Ухо лежало тут же на камне, среди каменного щебня, уже, к сожалению, слишком поврежденное, чтобы его можно было нормально приживить.

— Дай, — скомандовал я.

Он убрал ладонь, и я, используя технику «Горна и тигля» и Око для точности, насколько мог аккуратно прижег сосуды, чтобы остановить кровотечение. Артем охнул, но даже не отдернулся. Держался он за счет злости, и злости этой должно было хватить надолго.

Ян со своими гостями управился сам. Когда я добежал, парочка уже лежала носом в камень, а Ян сидел рядом на корточках и разглядывал трофейный нож. Тени вокруг него еще не улеглись и ходили по стенам сами, независимо от источников света.

Я скомандовал ему то же, что и остальным, и поспешил дальше.

Осип, парень, что решил присоединиться к моему клану уже тут, на спине Демона, лежал поперек прохода, лицом к импровизированной двери тупичка, за которой обычно спала Нина с еще двумя девочками. Они к моему приходу уже сами скрутили убийцу, и по ее лицу я понял, что подошел вовремя. Еще немного, и вязать было бы некого.

— Живой нужен, — сказал я. — Для суда.

— Точно? — переспросила Нина, едва сдерживая слезы.

— К сожалению. Но не волнуйся, он получит свое.

Она поднялась с колен, одернула рубаху и посмотрела на Осипа. Потом наклонилась и осторожно, как у спящего, забрала оружие из стиснутых пальцев, отставила к стене.

Основные очаги нападения кончились. Была еще пара стычек, но я их закончил без особых сложностей и уже без потерь. Больше Око не находило в тоннелях ни одного боя, и по ходам уже тянулись цепочки из моих ребят, ведших вниз, к живому пространству, конвоируемых предателей.

Пещера приняла далеко не всех, все-таки ее размер был ограничен, но остальные, кто не вместился, остались стоять в тоннелях. Организацией занялась Наташа — сама, без моего слова.

Пленных приводили, связывали веревками из запасов, занимались перевязкой своих. Зимина, пришедшего в себя по дороге, поставили чуть отдельно, и он сидел с разбитым лбом, глядя перед собой и делая вид, что ничего не видит.

Четырнадцать связанных были в итоге размещены плотной кучкой в центре, и под светом моих огоньков, распределенных по периметру пещеры, смотрелись куда меньше и жальче, чем были на самом деле.

Раненых перевязывали тут же, у входа. Гриша, морщась, держал на весу руку, пока ему стягивали лубком предплечье, Артем сидел у стены с перемотанной наискось головой и смотрел на пленных не отрываясь. От этого взгляда те, кто был в сознании, отворачивались один за другим — к стене, к полу, куда угодно.

Поняв, что тут все плюс-минус под контролем, я быстро добрался до выхода на поверхность.

Миша сегодня дежурил в джунглях, поэтому они и решили напасть. Одновременно меня и его они бы точно не выдержали. Нашел я его быстро, и он уже был начеку, потому что Вирр, почувствовав мое состояние напряжения, едва не за ногу начал тащить Мишу к входу в тоннели.

Когда я выбрался, Вирр метался вокруг дерева — три метра туши, которым в тоннели было не пройти, — и по связи било короткими злыми волнами. Своих не пускать! Чужих рвать! Кого рвать, покажи⁈ Камень у входа он уже поскреб так, что борозды остались с палец глубиной.

Правда, Миша не стал поддаваться панике и просто остался сторожить, что я лишь поддержал. В итоге все обошлось, но кто бы сказал в моменте, какой был у заговорщиков план?

Вирра я успокоил, Мише рассказал расклад.

— Сколько? — спросил Миша.

— Их было пятнадцать. Рогов вел, он мертв. Зимин и Сотников взяты. Сотников, к слову, Четвертый Круг — втайне прорвался. — Я перевел дыхание. — Остальных повязали тоже.

— Потери?

— Артему отрубили ухо. Раненые есть. — Я заставил себя договорить: — Фомин и Осип убиты.

Миша молчал долго, и желваки у него ходили так, что было слышно.

— Сволочи, — сказал он наконец.

— Согласен, — вздохнул я. — Пойдем. Все внизу, ждут суд.

Суд был не то чтобы долгим.

Фомина убили в общем зале, при двух десятках спящих, и убийцу, жилистого, с перевязанной головой после моего удара, взяли там же с ножом, который он даже не успел вытереть. Убийцу Осипа скрутила Нина, прямо над телом.

Этих двоих, лишивших жизни моих людей, я приговорил к равной каре. Смерти. Такая же участь ждала и выживших главных заговорщиков: Зимина и Сотникова.

Зимин принял это стоя, только кадык дернулся. А потом заговорил, пытаясь раскачать лодку, которую сам только что пытался потопить:

— Казнь без суда есть произвол, Пламенев. Ты сейчас закрепляешь за собой право резать любого несогласного. Сегодня нас, завтра любого, кто косо посмотрит. Подумайте все над этим!

Попытка, впрочем, была откровенно жалкая. На него смотрели с ненавистью, а не с сочувствием.

— Суд был, — сказал я просто, — ты на нем присутствуешь. А несогласные жили рядом со мной все месяцы экспедиции, спорили в голос, и никто их не тронул. Тронули этой ночью вы. Спящих. Так что не вини меня за самосуд. Вини себя за жажду власти, нетерпимость, жестокость, эгоизм и глупость.

Он поджал губы и больше ничего не сказал.

Я оглянулся на своих. Миша стоял с каменным лицом и на мой взгляд ответил коротким кивком. Наташа смотрела на четверых, которых по моей команде отделили от десяти чуть менее виноватых. Артем с перемотанной головой смотрел туда же с нескрываемой злобой. Нина буравила взглядом конкретно убийцу Осипа. В итоге не прозвучало ни слова против.

— Остальным, — я повел рукой вдоль ряда, — пока жизнь. Все вы шли этой ночью убивать или по крайней мере помогать в убийстве. Но руки в крови не у всех, а из-за звериной дури в головах я вам полную вину приписывать не стану. Но завтра же все мы, весь лагерь, выходим на корабле в море. На две недели. Чтобы очиститься от энергии Демона в теле и от этой ночи. А после я поговорю с каждым из вас и решу остальное.

Десятку помилованных увели. В пещере остались только те, кто был за меня, желавшие увидеть конец этого недолгого бунта, и те, кому было суждено сегодня закончить свою экспедицию.

Секира была поднята и опущена четыре раза. Я не торопился, но и не тянул, не испытывая по поводу происходящего почти никаких особенных чувств.

В первый раз я лишил жизни человека, который не сопротивлялся мне, почти четыре года назад, когда спасал Вику, Катину сестру, из плена Георгия. Сегодня был первый раз, когда я в прямом смысле казнил человека.

А ведь видел их насквозь еще тогда, когда вернулся. Раскаяния там не было ни капли, и я это знал, но отметил и отложил. Решил, что сказать «Ничего страшного» и предложить мир — достаточно.

Надави я тогда сразу, продумай ситуацию получше, разведи их по разным сменам, отбери сталь, отправь на корабль первым же днем, изменилось бы что-нибудь?

Ну как минимум они бы точно взвыли о произволе — да. Но Фомин спал бы сейчас в своем спальнике живой, Осип хвастал бы своей партией в кости, и ухо Артема было бы там, где ему положено быть. Я выбрал поверить поклону, потому что верить было удобнее и проще, чем давить. И вот, за это удобство заплатили двое моих людей.

Я не чувствовал вины. Виниться за преступления, которые не совершал, было делом пустым и мертвым не нужным. Но я должен был впредь помнить о том, чего может стоить пассивность. И вот если в следующий раз также не предприму ничего, тогда вина уже без вопросов ляжет на мои плечи.

И было еще одно. Все месяцы похода я повторял, что я им не хозяин, что меня выбрали голосованием и назначение это не полноценное. Тоже красивые слова, удобные. Они снимали с меня ношу, которую снимать было нельзя.

Раз уж эти люди выбрали меня главным, а я согласился главным быть, то и отвечать за порядок среди них было моим делом. Целиком, со всей властью, которая к такому прилагается. Брать ее наполовину оказалось куда дороже, чем брать всю.

— Саш, — Наташа тронула меня за локоть, — корабль. Он же на подпорках стоит.

— Значит, снимем с подпорок. Завтра спускаем на воду и выходим в море.

Это оказалось куда проще, чем затаскивать его на берег. Уже через час он встал на воду у края панциря, чуть осел, покачался и затих, будто вспоминая, каково это.

Вышли с рассветом. Вирр остался на берегу на всякий случай, так как я не знал, как на его уход отреагирует Демон. Мы отошли от панциря на километров десять, туда, где вода снова становилась просто водой, и выправили курс.

Про эти две недели рассказывать почти нечего. Ветер, соленый и пустой, свободный от того густого Духа, в котором мы варились все месяцы. Первые дни от этой пустоты ломало всех, как ломает с похмелья. Люди спали по полсуток, ели за троих и смотрели на горизонт стеклянными глазами.

А потом начало отпускать.

Я видел это по мелочам. Слава снова стал болтать, и его снова стали слушать, а не шикать. У плиты на юте вернулся смех. Наташа как-то простояла целый вечер у борта, глядя на закат, и лицо у нее было такое, какого я не видел с самого форпоста. Спокойное. Просто спокойное.

Артем на третий день перестал трогать повязку и начал ворчать на кормежку. Из меня самого выходило что-то, чему я даже не знал имени. Хотя это скорее было некое психологическое напряжение, а не Дух Демона.

Отпускало и трюм, в котором держали десятку пленных. Злые, закаменевшие лица размякали день за днем, и на смену злости приходило то, что под ней лежало все это время. У кого стыд. У кого пустота. У кого простой человеческий ужас от того, что недавно казалось правильным и неизбежным.

На вторую неделю, когда понял, что звериная энергия вымылась из всех процентов на восемьдесят — девяносто, я начал говорить с ними. По одному, на корме, без веревок.

Восемь из десяти сказали то, что сказать было труднее всего. Не «нас заставили» и не «мы не знали». Просто: виноваты. Кто-то говорил это, глядя в палубу, кто-то — глядя прямо в глаза. Этим восьми я пообещал вернуть свободу.

Правда, с условием в виде куратора. К каждому из них по возвращении на берег я собирался приставить своего человека, а лучше двоих, с простым наказом. Быть рядом. Работать вместе, тренироваться вместе, есть за одним котлом. Но заметил неладное — тут же доложи мне или решай по месту. И эти восемь приняли такие условия почти с радостью.

Но двое оставшихся не сказали ничего подобного.

Первый, унтер из роговских, служивший с ним еще в форпосте, ответил спокойно, глядя в глаза, что присягал не мне, что суд мой ему не суд и что при первом же случае он закончит начатое. Второй говорил дольше и грязнее, но из всего сказанного по делу было только одно: он ни о чем не жалеет.

Дурная энергия из обоих к тому времени уже выветрилась, море свое дело сделало, так что списать это на Дух Демона больше было нельзя. Это было их собственное решение и выбор.

Держать их под стражей значило караул на месяцы. Смены, которые будут жрать моих людей, и в потенциале нож, который однажды дотянется еще до кого-то из моих ребят.

Был бы это форпост или в принципе земля, я бы еще подумал. Но теперь уже было очевидно, что экспедиция на спину Демона опасна далеко не только самим Демоном. И я уже уяснил, что иногда нужно бить первым.

Казнил их на рассвете. Без сбора, без речей, без свидетелей. Ни к чему остальным в этом участвовать. Это была работа и участь командира. Секира поднялась и опустилась еще два раза, и море приняло обоих.

Легче мне от этого не стало. Я и не ждал. И не собирался становиться человеком, которому такое дается легко.

Обратно шли ходко, с попутным ветром. Вирр встретил корабль на берегу, на том же месте, будто и не сходил с него две недели.

Лагерь вернулся под камень в тот же вечер. Восемь бывших пленных разошлись по своим кураторам. Наутро Наташа взялась составлять новое расписание.

Не караулов. Тренировок. Потому что теперь караулить было нечего и некого. Хотелось верить, что в ближайшие месяцы, которые мне пообещала черепаха, уже не случится ничего особенного.

Разумеется, эти ожидания не оправдались.