Хотя Настя полагала, что Дарвинский пришлет за ней водителя, Лев Самойлович приехал сам. При его огромной занятости это было очень хорошим знаком. Только сейчас Насте пришлось поторопиться, чтобы не мучить ожиданием столь важного человека — есть много иных способов его помучить, при этом извлекая гораздо больше пользы. К тому же Настя и свое время начала ценить с того момента, как «АпПельсин» стал частью ее дела.

Легкой походкой, придерживая папку с документами и слегка покачивая бедрами, Самгина направилась к Дарвинскому, так и не допив кофе в «Розовой Весне». Мимолетно глянула на себя в огромное зеркало, что висело в фойе в обрамлении живых цветов. Вроде все ладно: элегантна, безупречно красива, возмутительно деловита. Точно дама новой формации с обложки модного журнала «Клико». Старые консервативные стервы, чьи мозги навсегда застряли в покрытом плесенью прошлом, ненавидят таких женщин. Таким женщинам до одури завидуют юные глупышки, удел которых жить мечтами и не уметь их воплотить. По таким женщинам сохнут самые богатые, влиятельные мужчины этого мира. Мужчин дразнит не только красота таких дам, но и их возмутительная независимость, сияние, к которому можно прикоснуться, но нельзя удержать. По крайней мере так думала Анастасия Тихоновна, так она себя ощущала.

Уловив свое отражение в зеркале, Самгина решила, у нее есть все данные, чтобы стать одной из фавориток этого мира. При этом не факт, что ее интересы и аппетиты ограничатся лишь одним Рублевым. Саша нравится ей. Очень! Может быть, она даже любила его, той особенной, запутанной любовью в которой сплетается желания и страсть, привязанность, чувство вины, ревность и злость — много всего такого, которому трудно ужиться в одном сердце. Да, любит! Но глупо себя ограничивать чем либо, даже если это называется «любовь».

— Анастасия Тихоновна, вы так хороши сегодня! У меня сердце замирает! Фея! Моя фея! — Дарвинский порозовел. На минуту его лицо стало ровно такого цвета, как салфетки и шторы в «Розовой Весне».

— Неужели только сегодня? — Настя вскинула бровь и игриво улыбнулась.

— Простите, Иисуса ради! Конечно же вы безупречны всегда! Позвольте вот такие извинения! — чтобы достать до ее ладошки губами, Двинский сложился пополам из-за своего немалого роста. Поцеловал долго и влажно. Это он умел.

Самгина же, будто в знак прощения, поглаживая пальчиками его щеку и грубоватую бороду, сказала:

— Ну, полно вам, Лев Самойлович! — и тише, рождая в нем больше томления, добавила милым шепотом: — Мы здесь не одни.

— Мой домкан тут. Рычит под ступеньками. С нетерпением ждет нас, — сообщил Дарвинский. — Уж позвольте помогу вам, Анастасия Тихоновна, а то важные листки разлетятся, — он протянул руку, чтобы взять у нее папку. Взял, неловко прижал к себе, едва не выронив.

Они вышли. Внизу прерывисто и басовито ворчал «Юритт-11», темно-синий, с позолотой, сверкающей в лучах солнца — оно уже коснулось купола храма Сварога. Справа от гранитного Дома Небесного Держателя возвышалась громада второго отделения столичного казначейства, слева — забранная колонами со стороны площади купеческая гильдия. Настя неспроста выбрала для встречи это место.

Во-первых, ей было так удобно, потому как она потратила время с пользой — подала прошение на получение купеческой грамоты. Между прочим, сразу второго ранга! Настя представляла, как удивится Рублев, что она обставила его в этом вопросе. А во-вторых, важно было подчеркнуть перед Дарвинским свою деловитость, сообщить о некоторых вопросах, которые она якобы решала в казначействе по «АпПельсину», хотя на самом деле никакие вопросы она там не решала. И все, что она сказала фабриканту на этот счет, было подано ей Веней Картузовым и разложено по нужным полочкам в ее весьма живой памяти.

— Настенька, может, ко мне в Ильичевку? — открывая ей дверь домкана, предложил Дарвинский. — Зачем нам этот балаган в «Йоркшире»? У меня там тихо, спокойно, а главное…

— Что главное? — Самгина подняла к нему взгляд, устраиваясь на мягком кожаном сидении. Предложение Дарвинского, прямо скажем, было крайне нескромным. Настя ожидала, что рано или поздно он сделает его. Она понимала, как Льву Самойловичу хочется уединиться с ней. Но это была лишь их четвертая встреча, если не считать тех, которые случались прежде при бароне Карпине. Как бы рано давать ее воздыхателю больше воли.

— Дороги в Ильичевке пустые, — начал пояснять Лев Самойлович. — Особенно возле моего дома. Там же луга и лес сразу, некому ездить, а вы желали поучиться управлять домканом. Отчего же это не сделать сегодня? Моя железная лошадка вся для вас, а вы очень хотели, — напомнил он о ее желании и их прошлом разговоре — он случился позавчера после того, как они обсудили детали подготовленного Картузовым договора.

Вот то, что сейчас сказал Дарвинский, для Насти стало еще тем искушением! Дело вовсе не в том, что она хотела поучиться ездить на домкане — этому ее учил Карпин. Самгина даже каталась под его надзором по ночной Москве и раз чуть не снесла стоявшую у тротуара повозку. Но дело в том, что Настя рассчитывала повернуть этот вопрос так, чтобы ее новый воздыхатель в конце концов пообещал подарить ей домкан. Не сразу, конечно, но через какое-то недолгое время их все более теплых отношений. Самгина даже придумала, как составить беседу о домканах так, чтобы подтолкнуть Льва Самойловича к такому обещанию. Сделать это было несложно: ведь он уже потерял от нее голову. И, несмотря на истинно хищную хватку в денежных делах, во многом другом Лев Самойлович был на удивление добр и простоват. Простоват настолько, что Настя удивлялась, как этому человеку удается делать столь огромные деньги, строить новый завод и даже обзавестись шикарной яхтой и двумя грузовыми быстроходами, бороздившими Васильковое море.

— Лев… — Настя вздохнула и улыбнулась с будто бы затаенной грустью, — Самойлович… Зачем же вы так, мне на самое больное место? Знаете, как я сильно желаю свой домкан, и искушаете. Вы только подумайте: допустим, мы поедем к вашему роскошному особняку в Ильичевке, и там вы позволить мне покататься на «Юритте». Конечно, мне это очень понравится. И как же мне станет обидно, что я пока не имею возможности купить такое чудо! Ведь все мои деньги, все доходы пока идут на развитие «АпПельсина». Я сейчас очень ограничена в средствах. Вдобавок, мой компаньон этой ночью серьезно пострадал — у него дом сгорел, пришлось ему немного помочь, — Настя не стала говорить, что ее помощь Рублеву ограничилась пятью рублями, но при этом ей в тот же миг вспомнилось, что произошло между ней и Сашей на складском столе, отчего ее щеки тут же зарумянились.

— Анастасия Тихоновна, вы сама душа! Душа добрая и светлая! Я не могу допустить, чтобы вы страдали от недостатка чего бы ни было! Едем ко мне в Ильичевку! Немедленно! — фабрикат решительно и грубо дернул рычаг с позолоченной рукоятью. «Юритт» отозвался хищным рычанием и пошел по мостовой.

Настя изумленно и несогласно глянула на Дарвинского, а он, поворачивая руль к Черноморской, пояснил:

— Завтра же с вами навестим в салон Оболенских — выберете любой домкан, какой вам понравится! Тем более Оболенский мой хороший знакомый — он посоветует, что будет хорошо для такой элегантной дамы, как вы. Уж я за ценой не постою. Это будет мой подарок вам в знак нашей сделки с экс… клюрсивом! — последнее слово он снова выговорил с огромным трудом — никак не давалось оно фабриканту.

— Лев Самойлович! — теперь Настя смотрела на него с еще большим изумлением. Самгина рассчитывала на щедрость с его стороны, но не думала, что она окажется столь широкой и случится так скоро.

Сердечко Самгиной затрепетало. От радости, от наплыва чувств, от понимания, что такой невероятно дорогой подарок очень многое меняет в ее отношениях с Дарвинским. И было похоже, что теперь ей придется задержаться в особняке этого грубого и доброго медведя до утра. Наверное, даже проснуться в его постели, оставить в ней часть своей свободы. Стоит ли оно того? Ведь после болезненного урока, который ей преподала жизнь через барона Карпина, Настя решила, что не столько деньги да богатые подарки имеют значение, куда важнее ее независимость и возможность зарабатывать эти деньги самой.

Самгина задумалась на несколько секунд. Какая-то часть ее то ли ума, то ли души шепнула, что Лев Самойлович — прямая противоположность барону Карпину. Насте даже показалось, что к Дарвинскому она на самом деле начинает испытывать теплые чувства. Да, внешне он груб, огромен, даже страшен, особо своей растрепанной бородой, но он очень добрый человек и по-настоящему любит ее!

— Лев Самойлович! Это же так дорого! Вы не должны меня так баловать! — произнесла она, приблизив свои губы к его щетинистой щеке. Выждала миг и поцеловала.

«Юритт–11» не такой быстрый и поворотливый, как «Грифон Альфа» барона Карпина, и, хотя этот «Юритт» был тяжелее в управлении, при повороте руля приходилось прикладывать больше сил, Настя вскоре приноровилась к машине. После первого часа езды, чувствовала себя вполне уверенно.

— Лев Самойлович, уже время такое — вечереет. Мне очень хорошо с вами, да еще вы меня так балуете поездкой на домкане, только нужно уже возвращаться, иначе не успеем в Москву до ночи, — сказала Самгина, включая фары и направляя машину к особняку Дарвинского.

— Так зачем же нам в столицу, Настенька? У меня останемся до утра. Тем более договор-то не подписан. И мы даже не поужинали! Как я смею вас голодной держать! Настенька, там правей берите, поворот сразу и дорога попорчена! — предупредил фабрикант, сжав руль двумя огромным, узловатыми пальцами и помогая Самгиной направить машину. — У меня тут две гостевых спальни. Больших, каждая со своей ванной. Обещаю сделать вам полное удобство.

— Вы не представляете, как мне неловко! Ехала решать с вами вопросы с подписанием договора, а очутилась за городом, да еще… Ах! — Настя едва успела повернуть руль, объезжая рытвину — недостаточно яркие фары выхватили ее из лесных сумерек слишком поздно. Машину тряхнуло, но дальше «Юритт» пошел ровно.

— Вы представляете, что будет, если пожалует ваша жена⁈ — поспешила вопросить Самгина. — Что она о нас подумает!

— Сюда она никак не пожалует! — постарался убедить гостью Дарвинский, хотя сам не был уверен в своих словах. Екатерина Федоровна иногда заезжала сюда, и делала это без всякого предупреждения.

Вскоре они въехали во двор его ильичевского имения, оставили домкан под навесом рядом с конюшней и поднялись в дом, где слуги вовсю хлопотали с поздним ужином, поскольку заведомо не были предупреждены о появлении Дарвинского. Со столовой плыли густые ароматы жареной ягнятины и жирных кусков шипящего над углями осетра. Артемка позвякивал в погребе стеклом, набирая вино. Марья Ивановна раскладывала столовые приборы на белоснежной скатерти.

Пока Лев Самойлович давал указания прислуге, Настя задержалась у зеркала. Неторопливо приводила себя в порядок, страдая от диких мыслей, ворвавшихся в ее голову. Она думала о Рублеве, о том, что будет, если он узнает, что она провела ночь с Дарвинским. Одновременно думала о том, что Саша наверняка будет спать у Ольховской, а раз так, то почему она должна мучить себя мыслями о том, что нехорошо поступает с ним. Думала, что жизнь ее с этого вечера может значительно измениться, и о том, что ее ждет с этим неуклюжим и добрым медведем. Ведь без всяких сомнений он возьмет ее этой ночью. Если, конечно, она не будет слишком против.

А дальше-то что? На ту роль, которую ей не так давно назначил Карпин — по сути роль шлюхи — она не согласится ни за что. Даже за сто домканов! Быть на самом деле любимой любовницей? Разве что при этом такой, чтобы их отношения стали строгой тайной, закрытой для всех. И при этом были соблюдены многие иные ее условия…

— Настенька! — услышала Самгина грубоватый и в тоже время нежный голос Дарвинского. — Фея моя, прошу вас к столу. Уже все готово!

— Да, Лев Самойлович, иду! Папку с договор по «АпПельсину» вы взяли? — спросила она, бросив на себя еще один взгляд в зеркало и при этом подумав, что сейчас, наверное, навсегда прощается с собой прежней. С другой стороны, она уже прощалась с прежней собой, когда расставалась с Рублевым и думала тогда, что навсегда. Прощалась с прежней собой, разрывая отношения с Карпиным, и вот теперь…

Что будет теперь?

* * *

— Она идет, — известил Весериус, снова став видимым.

— Мы потеряли почти час! Курва мачь!.. Знала бы, лучше дом Августина дорисовала, — Ольховская не скрывала возмущения и все еще нетерпеливо, нервно расхаживала по залу.

Я промолчал. Слышал, как щелкнул замок, и открылась дверь. В прихожую вошла Чайка, и не задерживаясь в темной прихожей, появилась перед нами.

— Извини, мастер, — сказала она, отведя взгляд от Весериуса, но при этом сохраняя на лице довольную улыбку, словно избалованный ребенок, слопавший без разрешения торт. — Ослушалась тебя. Было очень скучно, и я… В общем, сама расправилась с теми негодяями, что появляются в «Столпах», — будто оправдываясь, Лариса добавила: — Очень хотела есть. Прямо так очень. Куриная лапка… Я их, наверное, не люблю.

— Девочка, у тебя платье в крови. Личико тоже. И руки, и ноги, — заметила баронесса. — Иди помойся, что ли. Мы тебя очень долго ждали, придется подождать еще. Не надо пугать своим видом народ.

— Тетенька, ты же не будешь кричать, что я взяла твою шляпку, — вампирша помахала черной шляпкой, которую с небрежностью держала в руке.

— Вижу, только шляпкой не обошлось. Ты брала и мою сумку. В следующий раз не делай этого без моего разрешения, — сердито ответила Ольховская. — Поторопись, Лариса! Мы ждем только тебя! И ждем лишь благодаря просьбе магистра.

— Ань, не злись на нее. Она же… — я слегка обнял художницу и как-то неубедительно продолжил, — вампир, и наверное, многое воспринимает не так, как мы.

— Благодарю, Саш! С твоей стороны очень приятное замечание, как и забота, — отозвалась Самсонова, доходя до середины зала. — Позволь, я тебя поцелую?

Раньше, чем я успел ответить, Лариса с необыкновенной ловкостью и быстротой оказалась возле меня, а в следующую секунду я ощутил ее холодные и липкие от крови губы на щеке, а потом мимолетно на своих губах.

— Магесса, я ревную! — Весериус рассмеялся, но кажется он был недоволен.

— Мне все равно, кто она, — проговорила Ольховская, не переставала злиться. — Иди мойся, иначе уходим без тебя!

— Иду, иду! — Самсонова поспешила к ванной.

— И мне все равно, как она воспринимает. Позволяет она себе слишком много! — сказала Анна, поправляя портупею со шпагой и отходя к окну, в которое струился вечерний воздух.

— Мои извинения, ваша милость. Извинения за мою магессу, — подал голос Весериус. — И Саша отчасти прав. Ее сознание немного изменилось, слава богам, что не так сильно. Поверь, возвращение с того света далеко не всегда проходит бесследно.

— Верю, — небрежно отозвалась Ольховская. — Но меня это никак не должно касаться.

Чтобы чем-то себя занять, она достала из сумочки «Макс», откинула барабан и начала перезаряжать его, ловко поддевая ноготками патроны. Я забеспокоился, что вспыльчивая баронесса может всерьез рассориться с вампиршей, а это стало бы по-настоящему опасным. Чтобы как-то сгладить возможный конфликт, я поделился опасениями с Весериусом. Разумеется, не вслух, а ментально. Призрак понял меня с полуслова, метнулся в ванную и что-то нашептал Чайке.

Минут через пять мы уже спускались по полутемной лестнице от квартиры Ольховской. Сбруев со своей повозкой покорно дожидался на стоянке. Еще засветло я объяснил ему непростую задачу на сегодняшний вечер и, вероятно, ночь. Пообещал, что все его труды будут щедро вознаграждены, но не сегодня. В общем-то, это можно было не объяснять: Ильич на этот счет никогда не капризничал.

Я одного опасался, что его лошади начнут дуреть в присутствии вампирши. Особенно Машка. Но нет, обошлось. Мы втроем легко разместились на удобном сидении экипажа Сбруева, Весер, сохраняя невидимость, пристроился где-то там сзади, и через пару минут лошадиные копыта бодренько застучали по Павелецкой, унося нас к ночному приключению с неведомым концом.

В голове вертелись мысли, мол, застанем ли мы в этот время Малевича дома, и какова его охрана. Чем они там вооружены и рискнут ли открыть пальбу. Наверное, волнения на этот счет были лишними, если учесть, что с нами магистр, как там его… шести стихий высшей ступени. Однако, я по прежнему опыту знал, что когда ты слишком беспечен и недооцениваешь всяких ублюдков, то даже заведомо выигрышная ситуация может повернуться грязной задницей.