Карла
Сон оборвался затемно, в четвёртый раз за пару дней.
Карла лежала в своей спальне, глядя в знакомый с детства потолок, и слушала, как за окнами просыпается Фавора. Родной дом всегда умел её успокаивать, но в эту ночь не справился и он. Подробности кошмара расползались быстрее, чем она успевала их ухватить, оставался лишь липкий холод между лопаток. Простыня под спиной промокла насквозь.
Она поднялась и ушла в ванную.
Горячая вода набиралась долго. Карла опустилась в неё по плечи, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Над пеной плыл лавандовый пар, зеркало над раковиной медленно затягивало белёсой плёнкой, создавая туманный образ сказки. Жар обнимал кожу, но дрожь была глубже, там, куда воде не добраться.
Так она и сидела, съежившись, пока вода не остыла.
Выбравшись, Карла стерла влагу с запотевшего зеркала. В расчищенной полосе вместо собственного отражения, на мгновение, она увидела мертвых. Люди стояли на коленях у облупленной стены, держа руки на затылках, и глаза у всех были повернуты к ней.
Карла зажмурилась и досчитала до пяти. В отражении осталась лишь уставшая голая женщина с мокрыми платиновыми прядями и покрасневшими веками. Она накинула халат, туго затянула пояс и спустилась вниз.
Кухня особняка уже ожила. Кухарка возилась у плиты, разнося запах жареного бекона, кофе и хлеба. Карле налили чашку, и она пристроилась у окна, за которым зеленел отцовский сад. Одна из горничных достала к обеду игристое вино и начала крутить бутылку.
Пробка выстрелила.
Тело отозвалось раньше головы. Карлу затрясло с макушки до пят, чашка звякнула о блюдце, кофе плеснул через край и обжег пальцы. Никто ничего не заметил. Вино зашипело пеной, кухарка начала виновато оправдываться, утро пошло дальше. Карла вытерла руку салфеткой и повернулась к плите спиной.
Прятаться от этих мыслей больше не получалось, как бы она не старалась.
Всё началось с тесного коридора возле уборных и чужой ладони, зажавшей рот. Дальше память сохранила тряску фургона, кладовку, шорох крыс в темноте и верёвку, стянувшую запястья. Полосы с кожи давно сошли, но запястья до сих пор их помнят те ощущения. До неё долетали приглушенные крики, и это были не только взрослые.
В том баре открылся филиал в ад.
А потом дверь кладовки открылась, и за ней стоял мужчина в балаклаве. Сперва она испугалась, но ее быстро успокоили, развязали и отвели к Виктору.
Он нашёл её меньше чем за час. Вытащил на свет, снял вторую туфлю, чтобы легче шагалось, и повёл по коридору, прикрыв ей глаза ладонью. Рука у него была сухая и спокойная, и Карле хотелось спрятаться в эту руку целиком.
За ним шли люди, те самые, чьи крики она слышала. Женщину с застывшим, пустым лицом. Мужчину, у которого половина лица потемнела от ссадин. Ребёнка на руках у бойца. Виктор распоряжался ровным голосом, словно заклинатель, пытающийся усмирить ядовитую змею, и паника вокруг него стихала на глазах.
За Карлой ухаживали спортсмены, наследники и звёзды экрана. Ни один из них не вывел бы людей из такого места. Но Виктор вывел. Рядом с ним страх отступил, и она позволила себе просто идти, куда ведут.
Одно она всё же успела поймать.
Уже у порога Виктор оглянулся на командира штурмового отряда. Их взгляды встретились, и Виктор коротко кивнул. Больше ничего, ни единого слова. А через пару минут, на улице, за их спинами загрохотали очереди. Виктор тогда даже не обернулся. Только сжал её пальцы и продолжил курить.
Умом Карла понимает, что винить его не за что. Не он привёз её в это заведение, не он держал под замком детей. Он приехал, забрал её и стёр с лица города язву, которую годами обходила полиция. Любой отец в Валентии пожал бы ему за это руку, и Габриэль пожал бы первым.
Вот только по ночам к ней приходят не спасённые, а те, кто остался стоять у стены.
И невыносимо страшно ей не от их глаз. Страшно представить, что однажды чужая ладонь снова зажмёт ей рот, что снова будет фургон, темнота и шорох в углу. Что в следующий раз дверь кладовки может не открыться. Что Виктора может не быть рядом.
Кофе в чашке остыл, и Карла отодвинула его.
Габриэль
За завтраком Габриэль наблюдал за дочерью поверх развернутой газеты.
Карла гоняла вилкой по тарелке ломтик омлета и за четверть часа так и не поднесла его ко рту. Прислуга второй день уносила её еду почти в том же виде, в каком подавала. На расспросы дочь отвечала одинаково: всё в порядке, устала, много съемок. Габриэль прожил рядом с женщинами всю жизнь и цену такому «в порядке» знал прекрасно.
Из Корсы она вернулась уже такой. Да, более загорелая, с блеском в глазах, только одно ее присутствие в доме уже делало все вокруг живее и ярче. Но что-то было не так. Дочь таяла с каждым днём, и помочь ей он не мог.
Выходило, что дело в человеке, у которого она гостила.
В прошлый раз, после разорванной помолвки, дочь тоже ходила потухшей, и вылечила её именно поездка на Корсу. Лекарство известно, осталось доставить его на дом. Приглашение на гольф мальчишка принял вчера вечером, а ужин шел к партии приятным дополнением, как нечто само собой разумеющееся.
Габриэль отложил газету, поцеловал дочь в макушку и велел подавать машину.
Ночью над Фаворой прошёл дождь, и город впервые за неделю дышал свежестью. Хавьер вёл машину по мокрым улицам, а я листал сводку от Марии. Предзаказы за первые сутки перевалили за четыре сотни, форма работала, курьерская служба запросила встречу. Цифры скромные, но для страницы, о которой ещё никто толком не знал, вполне достойные.
Гольф-клуб раскинулся на холмах западнее города. Стриженая трава блестела от полива, где-то стрекотали разбрызгиватели, и над полем висел запах мокрой зелени. После заводской пыли легкие отказывались верить в такую роскошь, и пару раз заставили прокашляться.
Габриэль ждал меня у первой метки, в светлом поло, свежий и явно довольный жизнью.
— Виктор! — он стиснул мою ладонь двумя руками. — Рад, что выбрался. Разомнемся?
— Доброе утро, дон Габриэль. Да, разминка не помешает.
Первые лунки мы прошли неспешно, перебрасываясь пустяками. Габриэль расспрашивал про фаворский завод, качал головой на рассказ о гетто и любопытных за забором. О главном он заговорил лишь на четвёртой метке, примериваясь к мячу и глядя куда угодно, только не на меня.
— Скажи честно, что у вас с Карлой происходит?
— А что случилось? — я изобразил искреннее недоумение.
— Дочь вернулась сама не своя, — Габриэль опустил клюшку, так и не ударив. — Не ест, не пьёт. По ночам в её окне горит свет до самого рассвета. Молчит, улыбается через силу. Я такой её не видел с детства.
Говорил он ровно, почти буднично, но пальцы на рукояти побелели. Передо мной стоял насмерть перепуганный отец, изо всех сил изображавший светскую невозмутимость. И выходило у него, надо признать, скверно.
Рассказать ему правду? Про фургон, кладовку и то, чем закончилась та ночь для хозяев заведения? От такого знания мне придется вызывать скорую прямо на площадку. Есть вещи, которым лучше оставаться между участниками.
— Между нами ничего не произошло, — ответил я чистую правду. — Карле сейчас непросто, но это пройдёт. Дайте ей время и не давите расспросами. Само уляжется.
Габриэль медленно выпрямился. По его лицу было видно, как услышанное укладывается в стройную картину. Ничего не произошло, но девочке непросто. Ну конечно. Молодые повздорили, и оба страдают по разным концам страны, а гордость мешает сделать первый шаг.
— Время, значит, — протянул он, и во взгляде зажегся огонёк заговорщика. — Что ж, его у нас будет достаточно. Целый вечер.
Спорить я не стал. Пусть думает, что разгадал загадку, такая версия устраивала всех.
Дальше пошла игра.
Играл Габриэль в своей манере, отчаяно, каждую лунку проходил как последнюю. Я же держался на удар позади. На дальних отпускал мяч короче, чем мог, на подкатах оставлял ему лишние полметра до лунки. Портить настроение человеку, чьи салоны могли понадобиться мне уже на этой неделе, не хотелось. Статус хозяина дня обязывал.
Самому мне от этих реверансов было тошно. В прошлой жизни я презирал тех, кто поддаётся начальству, а теперь сам катал мячи с оглядкой на чужое самолюбие.
К девятой лунке Габриэль остановился и оперся на клюшку.
— Виктор, — улыбка сошла с его лица. — Наш реванш я помню до сих пор. Ты дожал меня на последней лунке, и я неделю ходил гордый, что достойно уступил такому игроку. Так что не надо мне льстить опять. Или играем в полную силу, или едем ужинать прямо сейчас.
А ведь он вырос в моих глазах.
— Договорились, — я вытащил из сумки драйвер. — Только потом не жалуйтесь.
— Вот теперь узнаю, — хохотнул Габриэль.
Оставшиеся лунки мы прошли совсем в другом темпе. Я перестал сдерживать руку, и разрыв начал таять. Габриэль сопротивлялся упрямо, дважды вытаскивал безнадёжные мячи из песка, но на семнадцатой я сравнялся, а на финальной ушёл вперёд на два удара.
Магнат снял кепку, вытер лоб и рассмеялся.
— Разгромил старика на его же поле. И ведь ни капли раскаяния.
— Могу подсказать, где теряются удары, — предложил я. — Хотите?
— Кто же откажется от хорошего совета.
— На коротких ударах вы поднимаете голову раньше, чем клюшка касается мяча. Торопитесь увидеть результат, и мяч уходит правее. Смотрите в точку удара до конца, результат никуда не денется.
Габриэль хмыкнул, поставил мяч и попробовал. Шар прокатился по короткой траве и нырнул в лунку с сухим стуком.
— А второе?
— На замахе слишком давите хватом. Кисть зажата, и удар теряет хлесткость. Клюшку нужно держать как птицу: не выпускать, но и не душить.
— Как птицу… — повторил он и растопырил пальцы, разглядывая собственный хват. — Двадцать лет играю, и ни один тренер мне такого не говорил. Знаешь что, Виктор…
Он вернул кепку на голову и кивнул в сторону первой метки.
— Ещё одну партию. Проверим твои советы в деле. — Условия прежние? — Габриэль вертел в пальцах свежий мяч. — С меня услуга, с тебя реклама. Твои ролики, между прочим, до сих пор гоняют по всем каналам. К слову, за ту работу я ведь так и не заплатил. Непорядок.
— Заплатили, — возразил я. — Точнее, за вас рассчиталась Карла.
Мяч замер в его пальцах.
— В каком смысле… рассчиталась?
Голос остался светским, но плечи напряглись. Отцовское воображение уже рисовало ему картины, за которые в приличных домах стреляются.
— В деловом, дон Габриэль, — я не стал затягивать. — Она снималась в моих роликах. Модель мирового уровня, лицо половины обложек страны, и всё это в кадре с моим продуктом. Я закрывал собственные цели, вы же помните нашу договоренность. А то, что ролики заодно сработали на ваши салоны, приятный бонус. Так что мы в полном расчёте.
Габриэль помолчал, переваривая услышанное, и понемногу оттаял.
— Ловко, — признал он. — Выходит, дочь оплатила мои же долги. Семейный подряд… Хорошо. Тогда ставлю услугу. Попросишь, когда понадобится, в разумных пределах.
— А с меня новая реклама, если вам будет необходимо.
— Поверь, будет, — заверил Габриэль и встал к мячу.
Вторая партия вышла куда лучше первой. Советы пошли ему на пользу: на коротких ударах он больше не дёргал головой, и мячи покатились к лункам как по нитке. Дважды Габриэль выходил вперёд, и дважды мне приходилось догонять. К финальной лунке мы подошли вровень, и всё решил один точный патт. Мой.
— Услуга твоя, — Габриэль протянул руку. — Честно заработана.
Открытый долг такого человека стоил дороже любого приза. Деньги тратятся, а обещание влиятельного человека лежит в кармане и не портится. С учетом туч, собиравшихся над Вифоном, этот козырь мог пригодиться очень скоро.
К выходу мы шли не торопясь. Послеобеденное солнце пекло в затылок, за спиной глухо позвякивали клюшки в сумке, от кустов вдоль дорожки тянуло нагретой хвоей.
У ворот нас ждали.
Водитель Габриэля стоял смирно возле длинной «Премиаты», отполированной до зеркального блеска. Увидев хозяина, он распахнул заднюю дверцу и почтительно склонил голову.
Чуть дальше приткнулся невзрачный седан из тех, что сдают на сутки возле аэропорта. Рядом скучал Хавьер. Оценив церемонию у соседней машины, телохранитель театрально подобрался, одернул футболку и взялся за ручку. Дверца поддалась с сухим хрустом, и на секунду мне почудилось, что ручка останется у него в кулаке.
— Прошу, господин, — Хавьер придержал дверь с каменным лицом.
Габриэль оглядел обе машины и расхохотался.
— Виктор, поехали на моей, — он указал на «Премиату». — Как-то не солидно победителю ехать на аренде. Твой человек нас догонит.
— Уговорили, — я повернулся к Хавьеру. — Не отставай.
— Приложу все усилия, господин, — без тени обиды отозвался тот и с лязгом захлопнул дверцу.
Салон «Премиаты» встретил прохладой и запахом свежей полироли. Машина тихо и плавно дернулась.
Особняк дэ Леонов прятался в зелени на восточном склоне Верхнего города.
Я ожидал увидеть нечто вроде родового гнезда дэ Фуэго, тяжелого, каменного, как будто, чего-то готического. Отцовский дом всегда казался мне музеем, в котором по недоразумению живут люди.
Здесь всё дышало иначе.
Двухэтажный дом из светлого песчаника под терракотовой черепицей, стены до второго этажа увиты плющом. Широкие окна распахнуты в сад, где дозревали апельсины и журчала вода в каменной чаше. У длинного гаража выстроилась шеренга машин концерна, от старинного кабриолета до новенькой спортивной модели. Гравий подъездной дорожки захрустел под колёсами, и навстречу поплыл запах вечернего сада.
Роскоши здесь хватало, но она не давила на гостя, а обнимала его.
В холле нас встретила хозяйка.
Симона дэ Леон шла навстречу с бокалом белого вина, и с первого взгляда стало ясно, у кого дочь одолжила внешность. Те же платиновые волосы, собранные в низкий узел, те же серые глаза. Годы не отняли у неё красоту, лишь перевели её в другой регистр, спокойный и уверенный.
— Виктор, наконец-то, — она отставила бокал, взяла меня за плечи и отстранила на вытянутые руки. — Дай-ка на тебя посмотреть.
Осмотр длился секунды три и, судя по потеплевшему взгляду, я его прошёл. Симона притянула меня к себе, обняла и поцеловала в щёку. От неё пахло шардоне и лёгкими цветочными духами.
В прошлой жизни я хорошо знал цену таким женщинам. Ухоженным, породистым, с прямой спиной и умением носить возраст как украшение. Именно от таких я терял голову, пока работа не отобрала мою жизнь. Мать оказалась ничуть не менее красивой, чем дочь, просто её красота настоялась, как выдержанное вино.
Ужин готовила прислуга, но дирижировала всем Симона. Она наблюдала за приготовлениями с бокалом в руке, поправляя сервировку одним движением кисти. Горничные понимали её без слов.
Стол накрыли в столовой с видом на сад. Из кухни тянуло тушёной телятиной и розмарином, свечи в серебряных подсвечниках дрожали от сквозняка. Мы заняли места, и Габриэль принялся разливать вино, вполголоса нахваливая урожай какого-то особенного года.
Карла вышла, когда подали первое.
И ее вид меня сильно удивил.
Бледная, с залегшими под глазами тенями, в простом домашнем платье без всякого блеска. Увидев меня, она замерла на пороге, и пальцы её стиснули дверной косяк.
Габриэль подобрался. Он ждал чуда, я читал это ожидание на его лице, как раскрытую книгу. Вот сейчас дочь вспыхнет, оживёт, засияет, как сияла в Корсе, и вечер покатится по задуманным рельсам.
Чуда не случилось.
Карла опустилась на стул напротив, поздоровалась со мной ровным, сухим голосом и уткнулась в тарелку. За весь ужин она произнесла едва ли десяток слов. К еде почти не притронулась, возила по фарфору кусочек мяса и пила одну воду. В мою сторону она старалась не смотреть, а когда наши взгляды всё же пересекались, торопливо уводила свой к окну.
Я её понимал.
Для Габриэля я был лекарством. Для неё, напоминанием. Из того подвала я её вынес, но вместе со мной в её память вселилось и всё остальное, чему названия за этим столом не было.
Беседу в одиночку тянул Габриэль. Рассказал про нашу партию, приукрасив собственные мысли. Перешёл на новую модель концерна, потом на планы по салонам. Симона подхватывала, вставляла лёгкие шутки, я поддерживал как мог. Но каждая тема съёживалась, не дожив до конца блюда, и паузы понемногу стали длиннее. Слышно было, как в саду плещет фонтан и звякают приборы о фарфор.
Карла поднялась первой.
— Простите. Я устала, — она аккуратно сложила салфетку. — Доброй ночи.
И вышла, так и не подняв глаз.
После её ухода вечер рассыпался окончательно. Габриэль вертел ножку бокала и смотрел куда-то сквозь стену. Симона попыталась завести речь о погоде на юге, но и та увяла на втором предложении. Молчание становилось всё гуще, и разбавлять его было уже нечем.
Я выждал приличные десять минут, поблагодарил хозяев за ужин и поднялся.
— Провожу, — Габриэль тяжело выбрался из-за стола.
До дверей мы дошли молча. На гравии у подъезда ждал седан, и Хавьер открыл мне дверь уже без колкостей, прочитав все на моем лице.
Когда машина Виктора отъехала от дома, Симона поднялась на второй этаж.
Из-под двери Карлы выбивалась полоска света. Она постучала и, не дождавшись ответа, вошла.
Карла сидела на подоконнике, обняв подушку, и смотрела в темноту за окном. Створка стояла открытой, с улицы тянуло остывшей листвой и вечерней сыростью. Где-то далеко, у подножия холма, шумела не желавшая засыпать Фавора.
— Не спишь, — Симона присела на край кровати.
Дочь качнула головой, не оборачиваясь.
Симона помолчала, изучая её профиль. Дочь даже не старалась притворяться.
— Виктор тебя обидел?
— Нет, — ответ прозвучал сразу, без раздумий. — Мама, он тут ни при чём. Правда.
— Верю, — легко согласилась Симона.
И она действительно верила. Обиженные женщины ведут себя иначе: злятся, хлопают дверями, перемывают виновнику кости с подружками по телефону. Дочь же напоминала человека, который тащит тяжёлую ношу и никак не найдёт, куда её поставить.
— Распрашивать не стану, — она разгладила ладонью покрывало. — Захочешь, расскажешь сама. Но выговариваться порою надо, милая. Не мне, так кому-то ещё. Для этого есть доктора, которые умеют слушать. Хочешь, запишу тебя к психологу?
Симона приготовилась к обороне. К отговоркам, к усталым шуткам, и к закатанным глазам. Гордость у дочери была отцовская, а к докторам в этой семье ходили только в крайних случаях
— Запиши, — тихо отозвалась Карла.
Согласие далось ей проще, чем весь сегодняшний вечер, и от этой лёгкости Симоне стало лишь тревожнее. Она поднялась, коснулась губами её виска и задержала ладонь на её плече чуть дольше обычного.
— Завтра же всё устрою. Спокойной ночи, родная.
Симона вышла, мягко притворив за собой дверь.
Фавора
Инженеров Тайрон принял ранним утром.
О цели визита секретарь доложил ещё накануне, и весь вечер Тайрон запрещал себе радоваться заранее. Слишком часто за последние месяцы обещания специалистов рассыпались при первой же проверке.
В кабинет вошли трое. Впереди шагал тот же инженер, что несколько дней назад вылетал отсюда, роняя бумаги. Узнать его было сложно: спина прямая, подбородок задран, плоский кейс он нёс перед собой двумя руками.
— Докладывайте, — Тайрон отложил утренние сводки.
— Мы обошли патент, — с порога объявил инженер. Голос у него подрагивал, но уже не от страха. — Разрешите показать?
Кейс лёг на стол. В гнезде из поролона покоилась тёмная пластина размером с ладонь, глянцевая и чуть упругая на вид.
— Гелевый проводник, — инженер поднял её двумя пальцами, и пластина мягко спружинила. — Патент Вифона закрывает прессовку и оправу с отражающим покрытием. Мы прессовать не стали. Измельчили сырьё до пыли и замешали в токопроводящий гель. Заряд держит почти так же, как батарея Вифона. Теперь мы можем питать телефон той же отработанной фракцией кристаллов, что и у них.
Второй инженер подсоединил к пластине контрольную лампу. Та вспыхнула и горела не мигая, пока Тайрон изучал конструкцию.
— Что юристы? — глава «Периодики» взял пластину. Гель едва ощутимо проминался под пальцами и отдавал теплом, словно живой.
— Заключение готово. Ни один пункт чужой заявки не задет. Собственную мы подали вчера, на состав геля и способ замешивания.
Тайрон вернул образец в гнездо.
Вот теперь у будущего телефона появлялось собственное сердце. Не купленное, а своё. Такое не стыдно показать инвесторам и вынести в заголовки. Мальчишкам из Корсы становилось нечем размахивать перед журналистами.
— Сроки по производству?
— К осени выйдем на десять тысяч элементов в сутки. При расширении цеха, вдвое больше.
— Расширяйте, — распорядился Тайрон. — Смету на стол к вечеру. Отделу премия в размере трёх окладов.
Троица покинула кабинет едва ли не строевым шагом, столкнувшись плечами в дверях.
Тайрон подошёл к окну. Внизу просыпался квартал корпоратов, солнце карабкалось по стеклянным граням соседних башен, по улицам ползли первые вереницы машин.
Он вернулся за стол и вычеркнул из списка проблем верхнюю строку.
Катрин назначила вечернюю встречу запиской, которую передала через Хавьера. Адрес на восточной окраине и время, ничего лишнего.
Забегаловку я отыскал не с первого раза. Она пряталась между прачечной и ломбардом. Вывеска лаконично гласила «Еда от Жерара». Зато запах был чудесный: разогретое масло, лук и жареное тесто. Внутри уместились четыре столика под клетчатой клеенкой, под потолком лениво крутился вентилятор, из хрипящего приёмника лилась народная музыка вперемешку с помехами.
Катрин заняла дальний столик, спиной к стене и лицом ко входу. Простая рубашка, волосы убраны под косынку, никакой косметики. И всё равно самая красивая женщина на ближайшие десяток кварталов.
— Здесь жарят лучшие лепёшки с мясом в городе, — сообщила она взамен приветствия. — Я заказала на двоих.
Я устроился напротив. За стойкой шкворчало масло, хозяин, седой сеньор в застиранном переднике, перекладывал тесто с ловкостью фокусника.
— Есть новости, — Катрин придвинулась ближе и понизила голос. — Тайрон обошёл твой патент на батарею. Какие-то гелевые проводники на отработанной фракции. Кк осени обещают запустить производство.
Вот это скорость. Не у инженеров, у неё.
— Откуда информация?
— Свои секреты, — Катрин улыбнулась одними глазами. — Девушка обязана оставаться загадкой, иначе с ней станет скучно.
Уточнять я не стал. Двойному агенту положено иметь собственные каналы, а мне положено делать вид, что я в них не лезу.
Сама новость меня не удивила. Патент никогда не был крепостной стеной, самое большее, шлагбаумом на дороге. Тайрон потратил на объезд месяц и, подозреваю, гору денег. Значит, к осени его телефон встанет на ноги, и наша фора начнёт таять. Оставалось наращивать отрыв там, где бумаги бессильны: производство, предзаказ, качество, инновации, привычка сотен тысяч людей, у которых Вифон уже лежал в кармане.
— Расстроился? — Катрин внимательно следила за моим лицом.
— Посчитал, — я побарабанил пальцами по клеенке. — Мы успеем больше, чем он думает.
Заказ принесли через несколько минут. Хозяин выставил перед нами тарелки с лепешками, от которых валил пар, и миску темного соуса. Пахло так, что желудок отозвался одобрительным урчанием.
Катрин втянула аромат, прикрыла глаза и вдруг подняла руку.
— Сеньор, заверните нам всё с собой.
Хозяин пожал плечами и без вопросов унес тарелки обратно к стойке. Похоже, здесь и не такое видали.
— Мы ведь только сели, — напомнил я.
— Может придумаем занятие поинтереснее ужина, — Катрин поднялась и наклонилась к моему уху. — Квартира в пяти минутах отсюда. Еда подождет. Я нет.
Возражений у меня не нашлось.
Пакет с лепешками мы открыли ближе к полуночи.
От авторов: Дорогие друзья, мы благодарны вам за то, что продолжаете следить за приключениями Виктора! Ваши лайки только придадут нам сил и фантазии делать историю еще интереснее!