Марк, Прим и Зоя сидели на пороге церкви. Солнце садилось, город понемногу готовился ко сну. Выходили на промысел самые отчаянные девки, а разбойный люд ждал темноты. Честные горожане закрывали ставни, им вставать с рассветом. Прим уныло опустил голову. Ему ужасно не понравилось то, что он только что услышал.
— Ма, я не хочу! — глаза его налились слезами. — Не хочу шлюхой становиться. Позорно это! Меня мальчишки засмеют.
— А ну, рот закрой, душегуб малоумный! — Зоя выдала сыну могучую затрещину. — Тебе велит старший, значит, делай! Головой не умеешь работать, так работай задницей. Не убудет от тебя. Уж я-то знаю, о чем говорю. Четырех детей этим ремеслом прокормила.
— Да не надо ему шлюхой становиться! — вмешался Марк. — Наоборот все. Ты, Зоя, научи его ужимкам, которые должны мужеложцу понравиться. Спать ему с ним не придется. Надеюсь…
— Да? — просветлел Прим. — Слава богу! А уж я-то как надеюсь!
— Не придется? — удивилась и Зоя. — Ну ладно. Покажу кое-чего. Я его учила уже, а он прямо из-под клиента сбежал. У, говнюк! — она замахнулась на сына. — Как вспомню! Ох и поколотили меня из-за него. День потом лежала.
— Взгляды искоса, томный голос, движения рук, — приказал Марк. — Не теряйте времени, он через пару дней со мной в Анций поедет.
— В Анций! — Зоя смотрела на Марка в ужасе, прикрыв рот обеими руками. — Страх-то какой! Да там же…
— А ты как думала? — огрызнулся пекарь. — Тут ему оставаться нельзя. Святой отец сказал, толпа язычников его из храма вытащит. А там, как бог даст. Если доволокут до префектуры, Прим на пытку попадет. А могут и просто забить по дороге.
— Все сделаю! — перекрестилась Зоя. Исиду она больше не поминала. На Субуранском Спуске язычников оставалось все меньше и меньше…
Папа Бонифаций оказался пожилым мужчиной, хорошо за шестьдесят. Он худой, почти изможденный. По слухам, все время держит пост. Простая далматика и крупный серебряный крест на груди. Иных украшений у него нет.
Жил он совсем недалеко — на кладбище Фелицитаты, что у Соляной дороги. Марку даже не по себе стало, когда он вошел в катакомбы, пропахшие смертью. Пресвитер Бонифаций укрылся здесь, когда борьба за папский престол стала особенно жестокой. Если бы не письмо Филиппа, Марк сроду не попал бы сюда. Крепкие молчаливые люди охраняли это место.
Здесь, в катакомбах, кипела целая жизнь. Древний храм, вырубленный еще первыми христианами, прирастал кельями, кладовыми и помещениями для утвари. В такой вот келье и жил первосвященник Запада. Каменный грот освещался лишь тусклым огоньком масляной лампы. Высеченная из песчаника лежанка укрыта тонким тюфяком. В углу, в нише стояла потемневшая икона, около которой тлела лампада.
— Святой отец! Мы все молимся за вас.
Марк опустился на колени и поцеловал протянутую руку.
— Филипп написал мне, как вы молитесь, — укоризненно покачал головой папа. — Кровь льется по улицам Города.
Он сказал это с едва заметным акцентом. Так говорят на востоке империи. Бонифаций — грек. Латынь неродной ему язык.
— Кровь льется во славу господа, святейший, — уверенно сказал Марк. — Схизматики хотят осквернить праведные храмы. Мы не позволим мужеложцу и стяжателю стать епископом.
— Да, из Евлалия епископ, как из наемника-франка, — поморщился Бонифаций. — Я просил братьев не возлагать на меня это бремя. Но Евлалий… Лучше уж я. Мне недолго осталось, так послужу перед смертью святой церкви. Я уже и место для своего упокоения присмотрел (1). Ладно, юноша, заболтались мы. Филипп поручился за тебя, и я готов выслушать. Чего ты хочешь?
— Благословения прошу, — сказал Марк, который так и встал с колен. — Хочу выманить Евлалия в Город. Тогда император разгневается на него, и папой станете вы.
— Как ты это сделаешь? — полюбопытствовал Бонифаций.
— Не хотел бы говорить об этом, ваша святость, — нахально заявил Марк. — Я совершу обман, сыграю на одном из его грехов.
— Это недостойно, — покачал головой папа. — Мне не нужна победа такой ценой.
— Цель оправдывает средства, — поднял глаза Марк, — если это послужит во славу церкви. Малый грех остановит большую кровь. Разве это зло — не благо в глазах господа?
— Как ты сказал?
Бонифаций смотрел на пекаря не мигая. Он как будто окаменел, пытаясь переварить услышанное. Губы на изможденном лице едва заметно шевелились.
— Цель оправдывает средства? Малый грех? — растерянно переспросил он. — Зло во благо? Ты философ? Какую школу ты закончил?
— Я пекарь, ваша святость, — ответил Марк. — Мои слова идут от самого сердца.
— Воистину, страшные слова твои, — задумался папа. — Слишком многое можно оправдать ими. Но если помыслы твои чисты, то сам господь тебя направляет… Хм-м… Странный ты. Не может пекарь излагать подобную мудрость. Хотя Филипп пишет, что ты необычайных талантов юноша. И люди за тобой идут…
— Вы хотели бы привести к Христу весь Рим, святейший? — Марк произнес слова, из-за которых и пришел к этому человеку.
— Конечно, — изумленно посмотрел на него папа. — Город погряз в языческих заблуждениях. Христиан там едва ли больше половины. Но я против насилия. Христос заповедал нам нести любовь.
— А если я знаю, как это сделать без насилия? — Марк пристально посмотрел на папу.
— Я тебе не поверю, — скорбно покачал головой старик.
— Даруйте мне свое благословение, святой отец, — опустил глаза Марк. — А когда займете Латеранский дворец, я помогу вам это сделать. Я простой человек из Субуры, но ведь отец Филипп написал, что люди идут за мной.
— А еще Филипп написал, что ты редкостный наглец, — улыбнулся папа. На смуглом, морщинистом лице, похожем на кору старого дуба, блеснули зубы.
— Он совершенно прав, святейший господин, — снова поднял голову Марк. — Удача дается смелым.
— Я не могу благословить обман, — хмыкнул Бонифаций. — Но если твое дело не приведет к греху, я помолюсь, чтобы Господь направил тебя.
Марк поклонился и вышел, слыша старческое скрежетание:
— Finis media iustificat… Цель оправдывает средства… (2). Ну надо же, какие перлы изрекает этот мальчишка. Августин из Гиппона таких слов достоин, а не пекарь из Субуры.
От Рима до Анция сорок миль. Марк и Прим присоединились к каравану мулов, бредущих на юг, набросили капюшоны на головы и шли, не вступая в пустые разговоры и не привлекая внимания. Идут и идут себе путники.
Цветущие когда-то долины Лациума пустовали. Много старых пожарищ, на месте которых только-только начала пробиваться зелень. Разоренные деревни, пугающие черными зевами дверей. Одичавшая коза, которая увидела людей и убежала в заросли. Голодный мальчишка, тянущий руку за куском хлеба.
— Старший, а почему тут пусто так? — спросил Прим.
— Не старший, а дядя Гай, — едва слышно процедил Марк. — Ты нас, дурень, под мечи подставишь. Одно подозрение, и мы на пытку попадем. А потом прямиком в море. Нас даже хоронить не станут.
— Да, ста… дядя Гай, — кивнул Прим. — Прости, вырвалось. Так почему тут пусто? Земли вроде добрые, а деревень мало, да и бедные они. Сады брошенные, виноградники.
— Тут готы Алариха прошли, — пояснил Марк. — Дочиста все обобрали. Кого побили, кого в рабство увели. А из тех, кто уцелел, половина потом с голоду подохла. Жрать-то нечего. Остальные в Город набились. Я малой был, но помню тот день. Бегали все, орали, что последние времена наступили.
— Почему жрать нечего было? — Прим в умственном усилии сдвинул брови. Уличный мальчишка о пригородной деревне имел примерно такое же представление, как и о Константинополе. Он ни там, ни там никогда не был.
— Вот дурья твоя башка, — не выдержал Марк. — Да потому что готы в конце августа в Город вошли. Урожай собрали уже, в тут орда германцев. Они не хуже саранчи все выедали по пути. Это же не войско, это целый народ. Они баб и детей за собой вели. Хотели переправиться в Африку, но не вышло у них. Корабли в шторм попали. Они на запад ушли, в Галлию и в Испанию.
— Вот страх-то какой! — Прим уныло посмотрел в сторону. Там руины еще одной деревни. Лишь ветер гулял между обгорелых стен.
— Да, земли вдоль дорог в первую очередь разоряли, — опередил его догадку Марк. — Цезари их строили, чтобы легионы шагали, а, как оказалось, варвары тоже по дорогам ходить умеют. Очень удобно, знаешь ли. Ноги всегда сухие.
— Анций разорили? — спросил Прим.
— Вроде нет, — попытался вспомнить Марк. — Он в стороне остался. Там, кстати, Нерон родился. И его дворец до сих пор цел.
— А Нерон — это кто? — удивленно посмотрел на Марка коренной римлянин, рожденный матерью гречанкой непонятно от кого.
— Расскажу, — кивнул Марк, который на досуге начал почитывать старых авторов. Светоний нашелся у отца Филиппа. Он любил про Нерона, истинного зверя, рассказывать на проповедях.
Анций показался к середине третьего дня. Эти места война и впрямь обошла стороной. Морской берег застроен виллами знати. Множество их брошено, но кое-какие отремонтированы и охраняются свирепого вида стражей. Анций — излюбленное старыми цезарями место отдыха. Сюда приезжали осенью, когда Рим одолевали тучи комаров из окрестных болот. Климат здесь замечательный, море ласковое, а небольшая бухта примет любой корабль, кроме, пожалуй, пузатого африканского зерновоза.
Все окрестные холмы засажены виноградниками и оливковыми рощами, а около хижин бедноты растянуты рыбацкие сети. Ветшающий осколок имперского великолепия живет рыбой.
— Вон тот Нерона дворец? — показал Прим в сторону мраморного портика.
— Наверное, — кивнул Марк. — Мне сказали, что это самое большое здание здесь.
— Только там теперь склады, — удивился глазастый Прим, который внимательно осмотрел кирпичный фасад, с которого безжалостно ободрали мраморную облицовку.
После суматохи Рима Анций, в котором проживало несколько тысяч человек, казался сонной деревней. Люди двигались неспешно, говорили медленно и тихо, и даже жестикулировали без обычной для римлян экспрессии. Сонное местечко, где каждую козу знают в лицо.
Узенькие улочки, стиснутые домами из здешнего туфа, все как одна вели в центр города. Именно там находилось нужное Марку: постоялый двор и дом, где проживал архидиакон Евлалий, именующий себя епископом Рима.
Марк ошибся. Архидиакон Евлалий и его сторонники поселились на одной из загородных вилл. Там и места побольше, и воздух свежий. Утопающий в ранней зелени домик под черепичной крышей построен квадратом, как и все сейчас. Глухие стены, за которыми можно укрыться от нападения, и внутренний двор с цистерной для воды. Крепкие ворота, около которых скучают двое стражников с копьями. К ним-то и подошел Марк.
— Эй, любезные, — сказал Марк. — Я прислан к святейшему от людей Субуры. У меня послание для него. Как бы мне увидеть нашего епископа?
— О как? — удивились стражники. — Сюда нечасто приходят. Боятся людишки. Как из Рима уехать пришлось, так почитай и нет никого. Ты сегодня первый. Дьякону доложить надо.
Один из воинов ушел, и через четверть часа вернулся с крепким мужчиной лет сорока, в синей далматике до земли. Тот осмотрел Марка с ног до головы и спросил.
— Кто ты и зачем пришел?
— Я Гай из Субуры. У меня послание для святейшего Евлалия, господин, — поклонился Марк. — Меня люди тамошние отправили. Те, что за него, значит…
— Говори, — подошедший уставился на путников тяжелым взглядом.
— Только ему самому могу, — Марк отчаянно замотал головой. — Я Христом поклялся, что до самого епископа дойду. Это важно очень.
— Блаженнейший папа изволит отдыхать после обеда, — сказал дьякон.
— Мы подождем, — смиренно заявил Марк. — Три дня сюда шли, господин. Что нам час-другой…
— Мальчишку здесь оставишь, — приказал дьякон, и Марк покорно скрипнул зубами.
Он ждал часа два, не меньше, измаявшись от безделья. Уже и каждую дверь, выходящую на квадратный двор, оглядел, и заросшую мхом черепицу оценил, и крепкую задницу кухарки, набиравшую воду в цистерне, он оценил тоже. Хорошая задница, аппетитная… Он бы ей, ух!
Но тут его сладостные мечты прервал дьякон.
— Святейший епископ ждет тебя. Близко не подходить, говорить почтительно. Глаза опустить в пол. Проявишь дерзость, получишь палок.
— Да, господин, — покорно кивнул Марк.
Приемная претендента на папский престол пустовала. Секретарь откровенно скучал, а его стол девственно чист. Сюда больше не пишут писем, не шлют документы и прошения. Все замерли в ожидании, опасаясь сделать неверный выбор.
Архидьякон Евлалий оказался рыхлым мужчиной лет пятидесяти, круглощеким, с внимательными, цепкими глазами. Он одет в темную, скромного вида далматику, из-под которой предательски высунулась щегольская нежно-кремовая туника. Башмаки тоже без золотого шитья, но до того тонкой кожи, что Марк даже поежился, представляя их цену. На жирных пальцах — минимум перстней, всего штуки три. Архидьякон Евлалий возложил на себя аскезу. Еще недавно он стоял во главе всех финансовых потоков. Зерно, подаяния, доходы от имений и завещания богатых матрон… А теперь он либо вознесется на самый верх, либо уедет в глушь. Иного не дано. Глаза архидьякона следили за Марком с ленивой расслабленностью, но он даже близко не напоминал простачка.
— Ваша святость, — Марк встал на колени. — Благословите.
— Мир тебе, путник, — коснулся его архидьякон. — Говори.
— Люди Субуры, верные вам, пребывают в печали, — сказал Марк, опустив глаза в пол. Он боялся посмотреть в глаза этому человеку. Боялся до одури! Продолжил:
— Они призывают вас в город. Пресвитеры говорят, что тот, кто отслужит на Пасху в Латеранской базилике, станет епископом. Никто не сможет прогнать его.
— Что за люди тебя прислали? — спросил архидьякон.
— Богатые пекари, мясники… Могу назвать имена святейшему, но они ему ничего не скажут. Мы все слишком ничтожны перед его величием.
— А пресвитеры? Они за кого?
— Те, что в Субуре, за Бонифация, — честно ответил Марк. — Но отец Кастор, дьякон нашего района, за вас горой стоит. Он хлеб дает, вокруг него многие собрались. А я на Спуске живу, там голос не поднять, мигом кости переломают. Нас много, господин, но мы боимся. Схизматики двух мясников покалечили. Без зубов теперь…
— Насчет пасхальной службы ты прав, — задумчиво произнес Евлалий. — И Кастор верный мне человек. Но чем помогут люди Субуры?
— Мы станем щитом, святейший, — горячо сказал Марк. — Сиятельный Симмах за вас, сиятельный Констанций за вас. Августа Галла, как говорят, тоже… Придите в Город, святейший. Остановите кровь. Она льется потоком. Схизматики бьют нас, но верных вам тысячи. Мы запремся в базилике, как в крепости. Никто не посмеет нас тронуть там.
— Хм-м, — Евлалий нахмурился. — Я обдумаю твои слова и приму решение, любезный Гай. Ты можешь вернуться в Рим.
— Молю вас, святейший, — сказал Марк. — Мой племянник хочет посвятить себя церкви. Удостойте его благословения. Он ждет за дверью.
— Пусть войдет, — удивился Евлалий.
В отличие от Марка, Прим глаз не опускал. Напротив, он смотрел смело, а на его точеном лице играла многообещающая улыбка. Мальчишку подстригли перед выходом, а перед визитом на виллу Марк лично расчесал ему волосы, превратив уличного босяка в ангелочка.
Именно на такого ангелочка и смотрел сейчас Евлалий, остолбенев от неожиданности. Прим и впрямь необыкновенно хорош собой, единственный из братьев унаследовав броскую красоту матери.
— Ты хочешь посвятить себя церкви, дитя? — только и смог вымолвить Евлалий.
— Всей душой, ваша святость, — пропел мальчик таким сладким голоском, что Марк незаметно ткнул его в бок. Не переигрывай, мол.
— Вы мои гости, — сказал Евлалий, не отрывая глаз от Прима. — Я буду молиться сегодня вечером в домовой церкви. Пусть этот юноша приходит. Так он получит мое благословение.
— А я могу прийти, святейший? — невинно поинтересовался Марк. — Я тоже благословение хочу…
— Приходи, — с каменным лицом бросил Евлалий. — Но встанешь в конце.
Марк ходил из угла в угол, меряя шагами крошечную комнатушку, выделенную им… или ему… для ночлега. После богослужения слуги архидьякона незаметно оттерли его в сторону, а потом недвусмысленно приказали идти спать. Но Марку не спалось. Если Прим поведет себя не так, как ему было сказано, всему конец.
Дверь распахнулась от пушечного удара. Прим открыл ее с ноги и ввалился в комнату, раскрасневшийся и потный. Его ощутимо потряхивало. Он сел на койку и вымученно улыбнулся.
— Ну, дядя, ты меня и втравил. Меня едва так не благословили… задница бы треснула. Вот ведь cinaedus… pathicus (3)…
— Все обошлось? — спросил Марк. — Ты все как надо сделал?
— Ага, — кивнул Прим. — Сначала дал немного пообжиматься. Потом девственницей притворился… Хотя я и есть, хм… Потом еще разок подпустил, чтобы он распалился. Потом опять отворот… Все, как мать учила.
— А глазками стрелял? — строго спросил Марк.
— А то! — вытер лоб Прим. — Еще как. И смотрел на него так, будто очень его хочу, но стыд не позволяет. А он, медведь здоровый, едва не заломал меня. Думал, конец уже заднице моей. Уф-ф. Тяжела работа у шлюх. Не подозревал даже.
— Ты самое главное ему сказал? — занервничал Марк. — Мне твои переживания побоку.
— Сказал, — кивнул Прим. — Все, как ты велел. Слышал, мол, что мужеложцам костер полагается. А я на костер не хочу. Я жить хочу, и причем богато. И раз он меня хочет, то пускай поскорее епископом становится. Тогда у меня защитник будет, и никто не посмеет в суд потянуть. А то вдруг в Рим Бонифаций первым придет. Тогда рыбью кость ему обсосанную, а не мою задницу.
— Хорошо-о, — выдохнул Марк. — Надо уносить ноги, пока у него кровь играет.
— Слушай, старший, — Прим вытянулся на кровати. — Не верю я, что такой серьезный дядя побежит за мной, как голодный пес за теплой требухой.
— Правильно не веришь, — зевнул Марк. — Нужное сделал я, а не ты. Ты просто ему кровь разгорячил, вкус к жизни вернул. Он ведь совсем недавно второй после бога был, ни в чем отказа не знал. Он должен снова этого захотеть. Так, чтобы скулы от желания свело. Женщины, золото и власть — суть одна. Обладание. Понимаешь? Такой человек, как Евлалий, в своих желаниях ненасытен. Он ведь поэтому всю жизнь по головам наверх лез. Потому что вкус власти сильнее любого вина. Он хочет приказывать, а не повиноваться. А ты для него не цель, а перчинка в любимом блюде. Просто нужную остроту придал. Понял?
— Нет! — замотал головой Прим. — Когда это ты перец пробовал?
— Спи давай, — вздохнул Марк. — Завтра на рассвете уходим.
1 Папа Бонифаций I похоронен в катакомбах, рядом с церковью св. Фелицитаты, которую он и украсил.
2 Классическая иезуитская формулировка звучит иначе: Finis sanctificat media. Буквально: цель освящает средства.
3 Cinaedus — женоподобный. Pathicus — пассивный мужеложец. Все это очень грубая античная брань.