Что за странный сон мне снился. Сломанный автомат с газировкой, орки, драконы и госпожа Любовь, пекущая очень вкусные булочки, лежавшая в двух разных концах заправки.

Возможно, я согласился на предложение Андрея и вместо того, чтобы отдыхать на крыше в обнимку с музыкой, наслаждаясь свежим хвойным воздухом северного леса, все же отправился «знакомиться с другими туристами». Вот только я отчетливо помнил, как посадил себе занозу в весьма обидное место, откуда её под утро выковыривала Наталья.

А еще…

А еще пахло гарью. Горький привкус жженой резины и пластмассы резал горло, а едкий дым от старого дерева, укрытого не менее возрастным лаком или морилкой, заставил меня зайтись кашлем. Совсем не простудным. А с надрывом и скребущим глотку целым набором фантомных, острых, зазубренных предметов. Они выплеснулись на разбитый асфальт в форме желтоватой слюны с черными вкраплениями и…

Асфальт?

Вытирая лицо и глаза лоскутами уцелевшей на предплечье мембраны, я провел расцарапанной ладонью по песку. Не речному, а тому, в который втаптывается любая проселочная дорога, десятилетиями провожая в путь стоптанные сапоги.

А еще то, что я спутал с утренним туманом, на деле оказалось дымом и одновременно источником вони. Стараясь не выкашлять собственные легкие, я кое-как продрался через дымовую завесу и наконец окончательно убедился в том, что все произошедшее — совсем не сон.

Слева от меня веселым оранжевым пламенем занималась беседка, в которой еще совсем недавно я пил кофе и досматривал документалку про спаривание морских котиков. А теперь мне казалось, что те самые котики спаривались вовсе не друг с другом, а с моей головой.

Я точно помнил, что асфальтовая дорога (сменившаяся каким-то чудным образом на проселочную) вилась вдоль скалистых холмов, оставленных сошедшими тысячи лет назад ледниками. И за заправкой, вдоль широкого поворота, потихоньку ржавел старенький отбойник.

А никак не то, что открылось моему одновременно ошалелому и восхищенному взгляду.

Утоптанная дорожка змеилась вниз, под холм, на вершине которого я, в компании горящей беседки, и стоял. А там, впереди, ширились поля высокой травы, постепенно желтеющей перед наступающей осенью. Лоскутами зеленых озер и золотых дюн, укутавших земляные волны, она блестела в лучах солнца и колыхалась в такт дыханию ветра.

Тот все дул и дул, спускаясь с вершины горы. Далекие белые шапки сливались с густыми кучевыми облаками, пушистой, мягкой ватой перекатываясь через скалы и бредя над долиной. И всюду, куда только падал взгляд, травяное море тянулось прямиком к горизонту.

Видел ли я что-то прекрасней в своей жизни? Причем не только среди пейзажей, а в принципе — сквозь всю двадцатидвухлетнюю память? Возможно, что и да, но в данный момент на ум ничего не приходило.

Стоя в обгоревшей, изодранной одежде, весь в синяках и ссадинах, я не мог отвести взгляда от кутающейся в облака и траву долины. На мгновение сознание пронзила шальная, совсем неуместная мысль:

— «Куда ведет эта дорога?» — а следом пришла и вторая: — «А что там, за горой?».

В сознание меня вернул хрип. Совсем не человеческий — глухой и утробный, булькающий сродни не закипающей кастрюле, а целой цистерне супа. Не без труда оторвав взгляд от пейзажа, я обернулся и сглотнул. Ветер, услужливо подувший резким порывом в спину, отогнал дым пожара.

Там, на асфальте, рваной границей соединенным с проселочной дорогой (будто кто-то порвал две разные картинки и неумело попытался склеить друг с другом), лежало нечто. Нечто, что, насколько мне казалось, несколькими мгновениями прежде было драконом. Собственно, драконом оно и осталось. Во всяком случае — какой-то его частью.

В луже темной, кипящей крови, которую я сперва спутал с горелой резиной, дрожал в предсмертных хрипах дракон. Самый настоящий. Четыре когтистые лапы, покрытые красными, отливающими металлом чешуйками, скребли асфальт. Черные когти длиной с ладонь вырывали целые пласты коричневой крошки, расшвыривая в разные стороны.

Впервые в жизни я на собственной шкуре почувствовал то, над чем так смеялся в фильмах ужасов. Вместо того чтобы сломя голову броситься «куда-то туда», я подошел ближе. Может, из-за любопытства, может, из животного, первобытного желания удостовериться в том, что монстр, пронзенный трехметровой железной арматурой, действительно вот-вот умрет, а может… а может, чтобы убедиться в том, что я не сошел с ума.

И чем ближе я, по-крабьи, боком, подогнув колени, подбирался к постепенно замирающему дракону, хлопающему порванными, обожженными крыльями, тем отчетливее в моей голове формировался образ обреченного человека.

Причем, на удивление, вовсе не с моим лицом. У меня не имелось такой массивной челюсти, которую вместо пресс-папье можно использовать. С густой рыжей бородой, завитой в несколько косичек, средневековой броней из черного металла, отполированной настолько, что я увидел свое лицо в саже, и… торчащей из спины все той же арматурой.

Драконий всадник, раскинув в разные стороны руки, лежал под тушей и смотрел в небо остекленевшим взглядом. Из его рта все еще, мерно и как-то даже спокойно, текла кровь.

Я ждал, что меня снова скрутит рвотный позыв, но, кроме приступа скручивающего живот страха, я больше ничего не ощутил. И только подойдя совсем близко, когда дракон взмахнул лапой, я поддался медленно пробирающемуся от желудка к разуму ужасу.

Передо мной лежала тварь размером с фуру, мертвый средневековый рыцарь, за спиной над долиной, которой тут попросту не должно быть, дул ветер, а еще… Еще дракон в последний раз, перед тем как окончательно затихнуть, дернул лапой.

Из раны выплеснулась черная кровь и окропила мою левую руку. Я закричал.

— Твою мать!

Одновременно от страха и от боли. Буквально на моих же глазах собственная кожа пузырилась розовой пеной, а от боли заблестело в глазах. Я пытался стереть жижу с руки, но та буквально впитывалась внутрь кожи, затем костей, а после мне на мгновение показалось, что и куда-то глубже. Глубже, чем мое собственное тело.

Я снова потерял сознание. Но ненадолго. Мир просто моргнул — я даже упасть не успел. Покачнулся, как-то нелепо взмахнул руками, будто пытался ухватиться за воздух, а когда пришел в себя, то боль прошла. А вместе с ней перестала пузыриться и кожа.

Можно было даже подумать, что ничего не произошло, но на левом предплечье чернильной татуировкой проступали символы. Не какие-то абстрактные узоры, а незнакомый мне язык. Как я это понял? Спасибо образованию и пусть и не самой высокой, но какой-то степени хладнокровности, полученной благодаря по большей части самостоятельной с детства жизни, — я смог различить, что несколько из них повторялись. Не говоря уже про определенные пробелы между иероглифами и весьма очевидную структуру.

— Что за дрянь⁈ — все так же крича, я нещадно тер предплечье. — Нет! Нет! Это яд? Что это?

В моем воображении пролетали самые разные и ничуть не радужные сцены. Как я умру в лучших традициях боди-хорроров, превратившись в аморфную кашу из плоти и костей. Как постепенно высохнет вся кровь в венах и я иссохшей мумией упаду замертво. Как стану корчиться в агонии из-за яда или из-за метки сюда нагрянут товарищи драконьего всадника. И не то чтобы у меня имелись хоть какие-то шансы объяснить им произошедшее.

Забавным образом все это так или иначе будет угрожать мне в будущем. Но не из-за татуировки. Вернее — не совсем из-за неё… но не стоить забегать так далеко вперед.

Пока что я, абсолютно не понимая, что происходит, пребывая в глубоком шоке, тер руку. Что-то кричал. Матерился. Полностью использовал весь доступный мне нецензурный вокабуляр.

И абсолютно чудным образом прежде незнакомые мне символы, словно действительно вылитые на водную гладь чернила, начали извиваться. Меняли свою форму и очертания, пока не… приняли вполне узнаваемый вид родного алфавита. Только вот слова складывались в какой-то ломаный вариант работы моего прямого конкурента — нейросетевого перевода, который некоторые слова попросту транслитерировал.

«Дагрода красный дракона и зов омонаэ, пробуждать ломанак…»

Я даже дочитать не успел, как надпись вновь расплылась туманным контуром прямо внутри моей же кожи.

'Стезя: Маг драконьей крови

Анагрим : чуть-чуть

Тефад : не бывать

Предрасположенность : клацз ун оуа.'

Я непонимающе моргнул, и надпись, в очередной раз размывшись тушью, снова поменяла очертания.

'Класс: Маг драконьей крови

Мана : 2

Знание : нет

Талант : огонь и ветер'

— Я точно сошел с ума, — вынес я неутешительный вердикт.

Такое впечатление, что надпись не только как-то пыталась подстроиться под мой родной язык, но и еще старательно подбирала такой формат нашего с ней «общения», чтобы мне было понятней.

— Это насколько же я игроман, что иномирная драконья кровь мне тут статистику персонажа рисует, — процедил я и, сорвав остатки мембраны с правой руки, замотал застывшую надпись на левой. — А еще всех убеждал, что зависимости нет. Видимо — есть. Ну или была.

Подбадривая себя разговорами… с самим же собой, я затянул повязку посильнее и подошел к телу всадника. Не то чтобы я надеялся, что насквозь пробитый арматурой иномирный «некто» мне как-то поможет, но я должен был убедиться в том, что ему никак нельзя помочь.

Несмотря на то что в его и его крылатого транспорта гибели были виноваты лишь двое, и меня в данном списке не присутствовало, я чувствовал некую ответственность. Знаете, как любой нормальный человек, которому не чуждо слово «эмпатия».

Обойдя с почтительного расстояния драконью морду, у которой из пасти выкатился раздвоенный змеиный язык, я встал рядом с рыцарем. Набрался смелости и, присев на корточки, ткнул телефоном ему прямо в глаз — ноль реакции. Приложил экран к носу и губам, выждал десяток секунд — не запотело.

— Прекрасно, — проскрипел я зубами. — Надеюсь, вы тут рассекаете не в составе авиационного крыла.

Как только мне пришла в голову мысль о том, что у всадника могут иметься коллеги по ремеслу, я, даже не обратив внимания на седло (да, самое настоящее драконье седло), схватил почти оторванную при падении походную сумку и закинул туда телефон с наушниками.

Тут же, обернувшись, посмотрел на заправку. То, что от неё осталось. А осталось там немного. Обугленный кратер, в котором расплавленный асфальт, застывая, принимал нелепые и гротескные очертания.

И только теперь благоразумие, инстинкты или окончательно сдавшийся под натиском страха разум заставили меня побежать. Куда?

Хотелось бы сказать, что, понимая всю опасность и одновременно нелепость своего положения, я помчался по дороге, но… Нет. В моем сознании за мной, прорезая облака, уже выдвинулись рыцари верхом на драконах, а по земле рыскали охочие до газировки орки, спешащие отомстить за собрата.

Так что я нырнул, причем, возможно, не совсем иносказательно, в лес.

Ободранный, обгоревший, плохо осознающий реальность, я бежал по хвойному и моховому настилу хорошо знакомых мне елово-сосновых просторов, пока внезапно не врезался лицом в заросли подлеска. Неожиданно хлесткие, уже начавшие сбрасывать листья ветки отхлестали меня по лицу. Ноги запутались в траве, и я кубарем полетел в овраг. Овраг, которого здесь несколько часов назад не было.

Я ведь бежал ровно в том же направлении, откуда и пришел. С другой стороны — горы и долины я тоже не видел… Эти мысли вперемешку с ругательствами и мольбами о том, чтобы не встретить головой камень или пень, мелькали в моем сознании на всем протяжении стремительного спуска. И только врезавшись животом в ствол молодой, согнувшейся подо мной березы, они смолкли.

Хватая ртом воздух, я едва удержался от того, чтобы не свалиться в быстрый ручей, который уже облизывал холодными брызгами мои ноги.

Повиснув на наклонившейся над берегом березе, я позволил себе отдышаться и оценить масштаб действия. За несколько мгновений, растянувшихся в моем воображении едва ли не на пару лет, я свалился с высоты трехэтажного дома. И только чудом, удачей, а еще весьма скромной конституцией тела был обязан тому, что на этом моя история не закончилась.

Дождавшись, пока снова смогу дышать, и надеясь, что ребра целы, я осторожно слез с березы и огляделся.

Ручей вился по направлению к долине, явно стекая под холм. Позади меня качался непонятно откуда (как и все остальное) взявшийся лиственный лес, а впереди раскинулось плато. Чуть ниже линии взгляда, так что я смог рассмотреть, как впереди, над кронами, окрашенными медью и золотом, качаются знакомые мне сосновые верхушки.

Причем качаются в том же направлении, где располагалась наша туристическая база.

Глупо, наверное, было надеяться, что я оказался в этой передряге (да, я старательно избегал словосочетания «другой мир») не один, но ведь заправка и госпожа Любовь, светлая ей память, давали хоть какую-то надежду поверить, что все действительно именно так.

Снова заскользив взглядом вдоль ручья, я заметил участок, где быстрая вода сквозь заросли рогоза пересекалась каменным порогом. При большом желании и должной аккуратности им можно было воспользоваться в качестве брода. Если, конечно, не упасть в воду. Но не то чтобы у меня оставался выбор: ручей, то ширясь, то сужаясь, тянулся слева направо, поднимаясь сравнительно небольшим водопадом на отвесном склоне, куда я вряд ли смогу забраться.

— Значит, не падай, — напутствовал я себя и, поправив сумку, направился вниз по течению.

Путь оказался недолгим, и на протяжении всей дороги я старался ни о чем не думать. Ни об орках, ни о драконах, ни о долине с горой, ни тем более о метке на своей руке. Все мое существование сузилось до весьма простой задачи — аккуратно переставлять ноги вдоль скалистого карниза.

Шаг, другой — и, покачнувшись, я почувствовал, как сердце прогулялось по всем участкам тела. Даже там, где встретилось с чем-то, от чего, как я думал, уже избавился на злополучной заправке.

Кое-как удержавшись на ногах, я заозирался по сторонам и обнаружил лежавшую на склоне палку. Валежник. Сухой, серый, но достаточно длинный, чтобы стать мне заменой третьей ноги. Вот только до неё еще добраться надо было.

— Поехали, Арчи, на турбазу, — цедил я сквозь едва ли не до судороги сведенные челюсти. — Там будет здорово. Отдохнем. Мясо пожарим. Воздухом подышим. С людьми пообщаемся. Комары, разве что, с ладонь — задницу откусить норовят!

Я схватился за палку и, радуясь, что та пришлась впору, упер её в край карниза, переместив центр тяжести чуть вправо. Кто бы мог подумать, что занятия физкультурой в школе и университете могут оказаться хоть немного, но полезными!

— Медведи, правда, гуляют, но их встретить — все равно как в лотерею выиграть, — продолжал сокрушаться я, поддерживая сам себя злобой и отвлекаясь… тоже злобой. — А про орков чего не упомянул, Андрюха⁈ А про драконов⁈ И про рыжих рыцарей! И это я сейчас не пытаюсь оскорбить!

Аккуратно ступая на покатые, мокрые, скользкие камни, я упирал палку в сочленения в природной кладке, добавляя себе третью точку опоры. В той же школе на уроках геометрии учили, что фигура, имеющая три точки опоры, самая устойчивая. Но, видимо, в правиле имелось исключение, а именно — конкретно моя, отдельно взятая фигура. Потому как эта самая фигура чуть было несколько раз не сорвалась с порога внутрь бурного ручья. И там бы не только наушники с телефоном (за который я только недавно рассчитался с банком — для работы требовался топовый вариант), но и мой скелет не уцелели бы.

Едва не подвернув ногу, понимая, что еще немного и точно не удержусь, я… прыгнул. Да-да. Попросту прыгнул вперед. Ручей шумел, оглушительно хлопая в ушах; пенные брызги обжигали холодом ляжки, а я летел. Куда-то вперед. В надежде, что за рогозом не последует очередного оврага.

Врезавшись лицом в холодную, сырую землю, свободной рукой буквально вгрызаясь в почву, чувствуя, как та колючими комьями забивается под ногти, я начал карабкаться наверх. Царапая живот корнями и мелкими камнями, чувствуя, как отсыхают руки, а ноги постепенно соскальзывают вниз. Но я все равно карабкался. Даже не знал, что способен на такое.

Так что, оказавшись наверху, я ликовал. Так, как, наверное, никогда прежде в жизни. Даже когда выиграл городскую олимпиаду или в первый (и, чего уж там, в последний) раз проснулся в постели не один, а в компании девушки, которую знал всего полтора часа.

Размахивая палкой, будто штандартом Римского легиона, я выл и орал:

— Арчи! Победитель сраного, гребаного ручья!

Поймите меня правильно — за те несколько часов я пережил то, что у меня самого на тот момент не укладывалось в голове. Так что моя радость от того, что я банально оставался жив и даже относительно цел, впрыснула мне в кровь столько дофамина, что хватило бы на троих.

Но, как обычно бывает в такие моменты, я почувствовал себя не очень уютно. То самое ощущение, которое, когда, казалось бы, ничего не предвещает, заставляет прохожего обернуться прямо посреди дороги и встретиться взглядом с тем, кто несколько секунд разглядывал его спину. В одной из документалок рассказывали, что этот инстинкт остался от предков — спасал от участи стать чьей-то добычей.

Вот и я тоже.

Обернулся.

Посреди камней, у скалистого откоса, стояли трое. Три помеси двухметровых прямоходящих крыс и человека. Ну или наоборот. Худощавые, покрытые жесткой серой шерстью, двое из них были одеты в простые лохмотья, а у третьего на груди блестело нечто вроде нагрудника. Побитого ржавчиной и перетянутого кожаными ремнями.

Наши взгляды встретились.

Мои зеленые глаза и их желтые точки, заменявшие белок и радужку. Тот, что в нагруднике, и его сородич слева от него, кажется, тянули друг на друга нечто вроде… посоха? Выточенную палку, украшенную символами и навершием в виде раздвоенного кристалла. А в свободных руках все трое держали импровизированное оружие. И несмотря на то, что им выступали куски металла, вбитые внутрь палок, оно заставило меня вспомнить о заправке.

— Проваливайте! — выкрикнул я и с размаху швырнул палку в морду впереди стоящего монстра.

Та, красиво пролетев несколько метров, врезалась аккурат в грудь твари. Даже порвала его алый платок.

Крыса-мутант… или, может, не крыса, а пес? Гнолл?

Так вот — гнолл посмотрел вниз, на палку, затем перевел взгляд желтых угольков на меня и… широко улыбнулся. Точно так же, как улыбнулись, демонстрируя острые клыки, и двое за его спиной.

— Бл… — как-то без особого энтузиазма начал я и, так и не договорив, развернулся и побежал.

Так быстро, как не бегал никогда прежде. Вообще, учитывая обстоятельства, «никогда прежде» можно было использовать к чему угодно. Ветки хлестали по лицу, рассекая и без того разбитую и саднящую кожу. Я едва ли не врезался в деревья, лишь в последний момент умудряясь увернуться от очередного препятствия, явно игравшего за чужую команду.

Каким-то шестым чувством, а может, благодаря неприятному звуку и отчаянному желанию жить, я успел пригнуться, и самодельный тесак, рассекая правое плечо, врезался в молодой клен.

Крича от неожиданности, злости и толики отчаяния, я выдернул тесак из древесного плена и наотмашь швырнул в сторону погони. Будто в замедленной съемке я наблюдал за тем, как оружие, раскручиваясь смертоносным колесом, пролетает над землей и медленно, словно неохотно, врезается прямо в череп обладателя нагрудника. Как до омерзения забавно взлетают его руки; как он, будто подкошенный, поскальзывается на пятках и скользит вперед, тряпичной куклой сворачиваясь вдоль собственного тела комком безвольной плоти.

Оставшиеся два гнолла, остановившись, посмотрели на своего собрата и затем повернулись ко мне. Нас отделяло метров пятнадцать, но я видел, как их улыбки из азартных и самодовольных сменились оскалами. Яростными, плотоядными оскалами!

— Извините… наверное… — машинально, как научили в детстве, буркнул я и, развернувшись, побежал.

Перепрыгивал овражики, петлял между деревьями, буквально напролом, лишь бы не сбавлять скорость, проламывался сквозь кустарники. В какой-то момент я даже забыл о том, что должен чувствовать боль — адреналин выплескивался изо рта едва ли не вместе со слюной. Но, увы, долго это продолжаться не могло, и в какой-то момент я начал уставать.

Легкие горели не хуже, чем в дыму пожара, а мышцы на ногах превратились в вату. Прижимаясь спиной к скале, я пытался, как в фильмах, обнаружить какую-нибудь расщелину, куда бы смог забраться, а гноллы — нет. Но, увы. Фильмы врут. Расщелины не оказалось, а топот чужих лап и рычание уже слышались за теми самыми зарослями, откуда я только что выбрался.

Посмотрев в сторону следующего кустарника, я понял, что еще через несколько минут попросту споткнусь от бессилия, и на этом все и закончится.

— Да к черту, — проскрипел я и, нагнувшись, взял в руки два булыжника.

Если снова повезет, то, пользуясь тем, что меня не видно, я, может, смогу вырубить одного из монстров. А второго… второго… так далеко я не заглядывал. Так что, когда из кустарников выскочили два расцарапанных, в изорванной одежде гнолла, я уже замахнулся камнем.

Замахнулся, но так и не швырнул.

Мне показалось, что я услышал голос. Он говорил на чужом, незнакомом языке. Мелодичном и певучем. Как если бы народ, его создавший, испытывал лютую неприязнь ко всем глухим, шипящим и рычащим звукам и использовал лишь гласные.

А следом за голосом из-за моей спины вылетело каменное веретено. Только такое, которым мог бы воспользоваться и тот орк. Размером с мое же предплечье, вращаясь вокруг собственной оси, оно едва не пробило мою голову.

Гноллы, наверное, так и не успели понять, что произошло. Веретено, разделившись в полете на две части, врезалось в центр массы монстров и, отбросив тех на несколько шагов назад, исчезло в высокой траве. Сами же твари, несколько раз дернувшись на земле, с хрипами и рычанием вскоре затихли. Не прошло, пожалуй, и секунды.

Я же, обернувшись, смотрел на поломанный кустарник. По ту сторону, прислонившись спиной к раскидистому дубу, опустив голову на грудь, сидел человек.

С открытой книгой, лежавшей на ногах, он явно был ранен. Об этом свидетельствовала кровь, стекавшая по его правой ладони. Ладони, на тыльной стороне которой, в свете пробивавшегося сквозь кроны солнца, сверкала черная татуировка, поднимавшаяся вдоль всего его предплечья.