С этой Снегорочкой получилось нехорошо.

Слепили дети снежную бабу; вонзили одну морковку, вонзили вторую. Дали ведро и метлу.

А поутру стучится в избу черноокая девица, закутанная в платок по самые глаза, да в платье до пят, плюс полушубок - весь в грязных, чернозеленых пятнах. И в меховой шапочке без оборки.

- Поживу я у вас, - говорит странница бездетным старикам. - Горные тропы круты. Измаялась я... Перезимую.

- За дочку будешь! - обрадовались те. Да та еще так посмотрела, что попробуй не согласись.

Надо отдать девице должное: вела себя смирно, и ни в чем непотребном замечена не была. Работящая, плов готовила. Ровесниц сторонилась, хотя и прислушивалась, а те все о парнях: кто и где служит, да сколько до дембеля. По сеновалам не шастала, и никогда не меняла привычной формы одежды - даже когда лето красное пришло. За эту зябкость ее точно Снегуркой признали.

И вот, на Ивана Купалу, пошли девки в лес венки плести, голышом бегать и через костер прыгать. Приехало поесть шашлыков областное начальство, и еще телевидение. Снегорочка тоже пошла.

- Заголяйся! - кричат ей несостоявшиеся подруги.

- Да что-то мне зябко, - твердит и отказывается она.

- Просим, просим, - рукоплещет начальство.

Встала Снегорочка в очередь. Подождала, пока толпа соберется, пока камеры наведут. Распахнула полушубок, а там - провода и батон в целлофане. И прыгнула.

Только ее и видели. Не стало ее, растаяла.

И остальных тоже больше не видели.

Растаяли. А чего вы хотели? Зеленка, лето.