Рауль Хаусман был (наряду с Хюльзенбеком) самой представительной фигурой берлинского дада.

Хотя Рихард Хюльзенбек не уступал ему ни в агрессивности, ни в энтузиазме, ни в ячестве, ни в богатстве идей, различие между Р. Х. и Р. Х. всё же крылось, пожалуй, в том, что Хаусман был настоящим фанатиком. Бунтарство Хюльзенбека происходило не из желания растерзать мир (как у Георга Гросса) или произвести над ним вивисекцию, как у Хаусмана, оно было выражением юношеского витального порыва, восстание и скандал были естественным выражением жажды жизни. Одаренный молодой человек надеялся, что сможет спустить в унитаз призрак реакционного искусства, банальность и изолганность мира. Его неукротимость была, таким образом, скорее чрезмерностью, нежели фанатизмом. Впоследствии, когда дада испарилось, всё это перестало его интересовать; на всё искусство и антиискусство ему было наплевать. Он стал судовым врачом, журналистом и, в конце концов, психоаналитиком. Лишь в самом зрелом возрасте, будучи дада-старцем, как он себя именовал, он снова принялся за классовую борьбу в искусстве, теперь на экзистенциальной основе. Иначе говоря, этот позднейший экзистенциальный базис мог снова задать импульс в игре интерперетаций Дада движения, с теми оттенками смысла, которые не были ему близки изначально. Сегодня Хюльзенбек говорит: «Чем дада было в начале и что с ним происходило, совершенно неважно по сравнению с тем, что оно значит сегодня». Одно, два поколения спустя дада вполне «может снова значить» что-то другое!

В течение некоторого времени оба Р. Х. фактически составляли нераздельную братскую команду: Хаусман с его брутальной физиономией талантливого убийцы с моноклем, Хюльзенбек с его надменной студенческой повадкой, фатально привязанной к идеям господствующего класса – военный курсант с моноклем.

Вместе с Баадером они ездили по Германии: Дрезден, Гамбург, Лейпциг – затем по Чехословакии: Теплиц и Прага. Они напускались на публику где только могли, – и не отовсюду им удавалось уйти небитыми. Но всюду они расшевеливали людей, боролись против банальности, говорили правду, пусть даже в самой бесстыдной упаковке, проповедовали и буянили. Клоунада, естественно, тоже входила в состав спектакля, но паясничали они, говорили и писали – так, как думали.

За три года берлинского дада в свет вышло огромное количество журналов, среди них «Дер Дада» Хаусмана занимал самое заметное место (см. илл. 60), наряду с «Пляйте», «Йедерман зайн айгенер Фуссбаль», «Ди Розa Брилле», «Дас Бордель» (1921) и т. д. и т. п., представлявшими марксистское крыло дада. С ними сотрудничали писатели и поэты, художники, врачи и авантюристы, друзья и подруги, как, естественно, и самопровозглашенный вождь движения – Обердада Йоханнес Баадер. Со своей окладистой бородой он представлялся дада-дедом и временами исчезал, чтобы провести вынужденные каникулы в закрытом учреждении – психушке. Таким образом он обзавелся так называемым волчьим билетом, то есть для полиции имел статус невменяемого. Такой статус не представлял для нас ничего нового ни в Цюрихе, ни в Берлине, газеты нам ежедневно присуждали его, хотя до желательной стадии официального волчьего билета мы так и не пробились.