Но берлинское дада отличается от цюрихского не только политической нотой и найденными там новыми формами выражения в живописи и литературе. «Кабаре Вольтер» совершенно непроизвольно поощряло дух коллективной, дружественной совместной работы, которой до самого конца были отмечены отношения между отдельными дадаистами.

В то время как цюрихское дада в более неторопливой Швейцарии пребывало в неком душевном равновесии, лихорадочная ситуация в Берлине благоприятствовала бунтарству, но бунтари бунтовали и друг против друга.

Над берлинским дада навис рок и атмосфера невроза. Поводов для этого было достаточно:

четырехлетняя бессмысленная бойня войны, на которой погибли многие друзья с обеих сторон;

безуспешность революции, которая тогда вела сражения на каждом углу;

такое долгое подавление оппозиции;

отчаяние, ненависть и отсутствие практического и морального успеха у большинства участников;

давление коммунистических энергий, с лозунгами которых люди идентифицировали себя, не зная точно, куда это их поведет;

успешный пример цюрихского дада, которое разожгло аппетит последовать его примеру;

наконец, вакуум внезапно нагрянувшей свободы, которая обещала сделать возможным всё, если только взяться за дело с толком.

Всё это давало маленькой группе и каждому по отдельности опьянение могуществом, которое не имело никакого отношения к реальности: классический случай инфляции, как сказали бы психологи. Вакуум уже присутствовал, силы невозможно было сдержать. Шум, неисчерпаемый, как казалось, избыток жизни, видение духовной свободы, которая сначала обещала всё разрушить (в особенности экспрессионизм Тристана Тцара) – всё это стояло ближе к истерии, чем к духовному посланию. Это не вменяется в вину ни кому-либо в отдельности, ни всей группе. Само положение было истеричным, судорожным и нереальным, так что другой способ выражения вряд ли был возможен.

Я держался в стороне от активного участия в берлинском дада, хотя жил тогда в Берлине. Я слишком отчетливо слышал тот фатальный скандал улицы; мы, полные ужаса, ненавидели его как во время, так и после войны, а впоследствии узнали еще более ужасный его облик. Тем не менее, это не мешало мне поддерживать лично товарищеские отношения с Хаусманом, Мерингом, Гроссом, Хёх, Хюльзенбеком и др.

Все они искали в демонстрации антиискусства новое выражение. Ни один из антихудожников не следовал своему собственному рецепту, а уж к промахам других они были тем более недоверчивы!

Хюльзенбек упрекал Тцара, что тот так никогда и не воспользовался своим рецептом поэзии – углядеть стихотворение в случайно выпавших обрезках газетных строк. Но сам Хюльзенбек прибегал к такому же праву для себя и продолжал делать «искусство», несмотря на то, что пропагандировал антиискусство, – писал стихи, в точности подходившие той экспрессионистской традиции, которую он осыпал презрением, – писал так, как будто можно было назвать их типичными для дада.

Каждый уличал другого в его недостатках и в первую очередь во властолюбии. Тцара – если верить утверждениям Сернера – вытеснил инициатора дада Балля. Но Баллю самому надоело дада, и он уехал в Берн, чтобы принять участие в политической жизни того времени, – это факт. В претензии на руководящую роль самую ожесточенную борьбу вплоть до вчерашнего дня – откровенно и без всякого стыда – вели между собой Хаусман и Хюльзенбек.

Навязчивая идея – при любых условиях выступать против банальности – вела к тому, что человеческие отношения, окрашенные чувствами, рассматривались с подозрением, а любая ступня решительно наступала на мозоль соседа. Скандал и бесстыдство стали обычным делом. Гросс тоже не был приверженцем мягких жестов. Всё время приходилось сидеть в окопе и не всегда можно было уследить, кого именно бьешь по морде. Милым обычаем стало грубое обращение, как бы доверительно ты ни хотел побеседовать с тем или другим.