Как в Цюрихе и Нью-Йорке, каждый, в конце концов, решал за себя сам, куда ему идти и насколько далеко. Ни Херцфельде, ни Хартфилд не нуждались когда бы то ни было ни в каком политическом запасном выходе. Они демонстрировали «партийную линию» совершенно последовательно и вплоть до сегодняшнего дня: во время войны с «Нойе Югенд», после войны – с дада. Позднее Херцфельде публиковал в своем новом издательстве «Малик» на Постдамском вокзале леворадикальную литературу. Будучи сам хорошим писателем, он предпочитал издавать лучших писателей. Его издательство имело мало общего с дада, но много с политической классовой борьбой. Лишь папки Георга Гросса – «Лицо господствующего класса» и другие, в которых этот господствующий класс подвергался нападкам и едкой сатире Гросса, – перекидывали мостик к дада. Та обсценная ожесточенность, которой были отмечены самые блестящие годы Гросса, подходила как к бунту, за который выступало дада, так и к концепции классовой борьбы, которую представляли Херцфельды.

Впоследствии выходило множество злобных политических публикаций, в которых Гросс, Херцфельде, Хартфилд, а также поэты Карл Эйнштейн, Меринг и Франц Юнг вместе с Хаусманом и Хюльзенбеком трубили в трубы Страшного суда. Карл Эйнштейн, который позднее выделился своими познаниями в части негритянской пластики и модернистской музыки, а еще раньше восхитил нас в «Библиотеке этерниста» Пфемферта томиком «Бебюкин»¹³⁵, издавал журнал «Дер блютиге Эрнст»¹³⁶ (см. илл. 57).

«Йедерман зайн айгенер Фуссбаль»¹³⁷ (см. илл. 55) вышел в свет с фотомонтажами Хартфилда (см. илл. 63), который получил за это титул фотомонтажера; Гросс иллюстрировал журнал и потому мог присвоить титул маршала; также «Ди Роза Брилле»¹³⁸ (крышка клозета)… все были в скором времени запрещены, чтобы в какой-нибудь другой форме с новым заголовком – «Ди Пляйте»¹³⁹, «Дер Гегнер»¹⁴⁰, «Ди Пилле»¹⁴¹ и т. д. – быстро выбросить на уличные лотки один, два, три номера, пока их тоже не запретили.

Вальтер Меринг (см. илл. 53) описывает приключения берлинских дадаистов на примере одного из таких журналов, «Йедерман зайн айгенер Фуссбаль»:

«Насколько я помню, кредит полагается нашей издательской парочке, братьям-дадаистам. К тому же случайно перепавшее им маленькое наследство помогло финансировать предприятие. Могу похвастаться, что в дело пошла моя пропагандистская идея: для уличной продажи нанять экипаж, на каких катались на Троицу, набрать духовой оркестр в сюртуках и цилиндрах, какие обычно играют на похоронах ветеранов, а мы – редакционный штаб численностью в шесть человек – будем шагать за экипажем, вместо венков неся пачки журнала „Йедерман зайн айгенер Фуссбаль“¹⁴².

Если на экстравагантном западе Берлина мы ставили своей целью вызвать не столько покупательский спрос, сколько насмешку, то по мере нашего продвижения на берлинский север и восток – в рабочие и мелкобуржуазные кварталы – наш успех стремительно нарастал. На улицах, тянущихся вдоль мусорно-серых бараков густонаселенного жилья, к тому же изрешеченных пулеметными очередями спартаковских боев и вспоротых гаубицами режима Носке, духовой оркестр, который по пути наяривал два своих шлягера – „Был у меня товарищ“ и „Травяная скамья на отцовской могилке“, – был встречен с ликованием и осыпан аплодисментами. После каннибальских плясок капповского путча, более потешных, чем марионетки Софи Тойбер; после danses macabres „стальных касок“ со свастичным орнаментом, вышедших словно из „Геральдики“ Ханса Арпа, наше дада-карнавальное шествие вызывало такую же спонтанную радость, как “Onydanse!” парижской черни перед Бастилией… И выражение „Jeder sein eigener Fußball“¹⁴³ перешло в берлинский диалект как устойчивый оборот для высмеивания начальства – казалось бы, что может быть лучше для увеличения продаж, если бы на обратном пути, остановившись поболтать на правительственной улице Вильгельмштрассе, мы не были арестованы и взяты на заметку. (На случай таких инцидентов у нас с собой были наготове обрезиненные листовки „Ура дада!“, которые мы клеили на стены у мест ареста).

„Дер блютиге Эрнст“ попал под долгосрочный запрет; против нас возбудили дело „за дискредитацию имперского ополчения и распространение безнравственных журналов“.

Я должен признать, что дада-песенка моего сочинения, действительно постыдная, антивоенно-обсценная, не имеющая оправдания даже в качестве выплеска дадаизма, давала для этого желаемый повод.

В судебном процессе, который состоялся в Моабитском участковом суде Берлина (Центр-3), прокуратура затребовала по восемь месяцев тюрьмы для Вице¹⁴⁵ – как издателя – и Уолта Мерина – как сочинителя, – опираясь на свидетельство судебного эксперта по безнравственности, профессора, почетного д-ра Бруннера, против чего защита – для признания наличия смягчающих обстоятельств – ссылалась на медицинское заключение поэта-врача доктора медицины Готфрида Бенна, который при помощи учебников доктора Эжена Дюрена (доктор Иван Блох) „Маркиз де Сад и его время“ и доктора Магнуса Хиршфельда „Сексуальные промежуточные стадии“ написал целый реферат о взаимосвязи сексуальной патологии и сатиры, который, к сожалению, не вошел в собрание его сочинений».

Георг Гросс. Рисунки для ж. «Дер Блютиге Эрнст» ¹⁴⁴

Но упразднить искусство – хоть зависимое, хоть не зависимое от общественной системы – оказалось труднее, чем ожидалось. Хаусман хоть и прокламировал антиискусство, но его произведения были по большей части очень похожи на столь презираемое – в особенности Хюльзенбеком и Гроссом – абстрактное искусство. Коллажи и фотомонтажи стали позднее значительным вкладом в «новое» искусство: новое – потому что оно открывало пути формирования картины мира, соответствующей нашему опыту.

Мы следовали склонности к игре, к удовольствию, куда бы эта склонность нас ни завела, и не имели при этом в голове ни Бога, ни человека, ни искусства, ни общества, а только СЕБЯ, зуд перемен. Если движению дада перепадала и позитивная общественная функция – пробудить публику и донести до ее сознания ее собственную банальность, – то эта социально-культурная цель была уже вообще-то, признаком заката, ибо чистое дада означало бунт, АНТИВСЁ!!?

Этому анти служил флирт только с коммунизмом, но не с учением Карла Маркса, хотя оно – особенно у обоих Херцфельдов и Гросса – занимало свое прочное место в качестве антисвятого. И напротив, Фрейд – как ржавый металлолом – был заброшен на свалку, так же, как Юнг и Адлер; а в нишу для святых был поставлен Хаусманом другой психолог, некто господин Гросс.

Воодушевление, наполнявшее большинство из нас, относилось к собственному Я, которое, чувствуя себя свободным от вины и греха, находило в себе самом собственные законы, форму и утверждение. Этот метод – как у Пикабиа, Дюшана, Ман Рэя – казался чудом … искусства. Чудом, потому что сами обстоятельства благоприятствовали самому свободному бунту, даже требовали его.

В распущенно-диких демонстрациях дада должна была выражаться идея – поставить людей в такое положение, из которого можно было бы с крайним оптимизмом и верой в себя извлекать пользу из их внутренней и внешней энергии. «К черту искусство, если оно препятствует нам в этом!»

Под этим анархическим аспектом берлинское движение дада и действовало, и даже отвратительная безвкусица, агрессивные манифесты (в которых сквозили иногда и нацистские тона) находили в нем свое оправдание.

Требование выбросить искусство в помойное ведро стало на практике не столько борьбой против искусства как такового, сколько борьбой против состояния немецкого общества.

Еще в 1924 г. Георг Гросс писал в моем журнале элементарного художественного конструирования “G”¹⁴⁶: «Называть ли мою работу искусством, зависит от вопроса, веришь ли в то, что будущее принадлежит рабочему классу». Это же мнение наверняка разделяли бы и Херцфельды, про других сказать наверняка нельзя. В следующие годы, правда, Гросс изменил свои взгляды. Когда он вернулся из СССР, куда его приглашали в качестве почетного гостя, состоялся следующий диалог, пересказанный впоследствии в многочисленных вариациях:

«– Ну, расскажи, как оно там? Неужто ты видел и ЕГО, старика в Кремле?

На это Гросс якобы отвечал:

– Был у нас в Штольпе, в Задней Померании, аптекарь, некий Фельцке… ухоженная эспаньолка… черный сюртук… подтянутая осанка истинного обывателя – где-то так!.. У него была панацея от всех болезней. „Что вам угодно? – У меня в желудке мутит! – Вот вам белый порошок!.. Следующий! – А я смертельно болен любовью к свободе! – Вот вам голубой пакетик; столовую ложку перед сном! – А у меня какая‑то странная сыпь на коже на груди. – Ага! Сифилис, свинья ты этакая? Вот тебе красные капсулы!“. Три патентованных средства против всего!.. Ленин!!!… Такой же маленький аптекарь» (из Вальтера Меринга, «Берлин Дада»).

Это отречение от коммунизма Гросс подтвердил еще раз, когда однажды вечером мы с ним, его женой Евой и еще одним господином, который только что вернулся из России, обедали у Шлихтера, пристанище для состоятельных представителей богемы¹⁴⁷, в 1927 или 1928 г. Этот господин рассказывал – явно для того, чтобы понравиться Гроссу, – каким великолепным он нашел всё, что делается в СССР. Гросс становился всё тише и тише, и затем, без всякого предупреждения, привстал с места и нанес через стол ни о чём не подозревающему господину тренированный боксерский удар во всё еще открытый для еды и для восторгов рот.

Но в ранние времена дада Гросс со всей дикой необузданностью, на какую только был способен, вместе с Херцфельдами и Юнгом выступал за коммунистическую мировую революцию. Это ни в коей мере не отделяло их дадаистов, стоящих на менее однозначной политической позиции – таких, как Хюльзенбек, Хаусман, его подруга Ханна Хёх, Баадер, Меринг. Хотя дада и выступало за изменение существующего положения, это происходило всегда на почве искусства, пусть речь тогда постоянно велась об антиискусстве.

То, что это понятие на деле следовало понимать лишь “cum grano salis”¹⁴⁸, показывает одно мероприятие в берлинском Сецессионе, где наряду с чистейшей провокацией (Хаусман) и фонетическими стихами, можно было услышать и более мягкие тона (Ханна Хёх), и более мудрые – философа-сатирика д-ра Соломона Фридлендера-Минону¹⁴⁹. Хотя Минона, собственно, и не принадлежал к группе дада, он глубоко понимал дада… как нейтральную середину между двумя полюсами – правым и левым – как живую силу. Его философские гротески входили в состав дада-диеты.