Покосившаяся ржавая калитка была вяло примотана к столбу обрывком изгаженной, засаленной верёвки, которая давно уже просилась на помойку. Имир не стал притрагиваться к дряни, лишь дёрнул за облезлую дверь – огрызок бечевы уныло шмякнулся о землю.

Грязная дырявая занавеска в окне колыхнулась. Отличник прошёл к веранде, опустил пакеты с продуктами на нечистый дощатый настил и стал ждать, когда его встретит хозяйка.

Майя выскочила на порог и с разбегу бросилась ему на шею. Рваный несвежий халат, надетый на голое тело, распахнувшись, показал цыгану девичьи прелести.

– Ты опять не моешься, – сделал Ибрагимов замечание прижавшейся к нему девочке, бережно поглаживая рукой её слипшиеся сальные волосы. Ядрёный запах пота, что источало её тело, обещал накрепко впитаться в свежую одежду юноши. – Воды в душе опять нет?

– Нет, – развела Майя руками.

– Блин, слушай! Ты уже большая! Можешь и сама воду в бачок набрать! Меня не было чуть больше месяца! Сложно что ли?!

Слабоумная глупо захлопала небесно-голубыми глазами, ничего не ответив.

Убогая кабинка летнего душа одиноко косилась на Имира из дремучих кущерей крапивы и репея, которые по идее должны были именоваться огородом. Парень быстро размотал старый шланг, брошенный подле кучи гнилостного мусора, взобрался по лестнице и залил воду в бачок, который в мае по-хозяйски выкрасил чёрной краской. Пара часов – вода от солнца согреется и можно купаться.

В кабинке неимоверно воняло мочой. «Сто пудов, бабка ссыт, курва старая! – разозлился отличник, щедро засыпая поддон чистящим порошком. – Попадётся кошёлка – веником огрею!»

В доме стоял ужасный срач. Грязная посуда со сколотыми краями забила раковину, загромоздила стол и пол. Над засохшей омерзительной кучей, грозно жужжа, роились жирные чёрные мухи. Колченогие табуретки вызывали отвращение и стойкое желание продолжить топтаться на своих двоих. Ноги липли к половицам. Диван напоминал не мебель для отдыха, а лежак для дворняги. Обе кровати – и бабкина, и Майи – были без постельного белья. Продавленные матрасы, скомканные одеяла и лежалые подушки чернели от грязи.

Воняло убойно. Имир наизусть знал эту вонь. Бабка под кровать как обычно напихала ворох несвежей одёжи, что пустила от жары немыслимый духан. Чумазые старческие труселя из-под панцирной сетки без стыда глазели на парня засохшей жёлто-коричневой мотней.

«Вот же образина! Майе запретил за ней стирать, так она придумала сраньё под кровать ныкать! Чистюля херова! – взбесился он. – Сожгу нахрен!»

Спустя время, когда посуда была перемыта, жильё убрано, двор подметён, бельё и занавески постираны, а бабкино зловонное шмотьё почти догорело в пламени костра, Имир устало прилёг на голую панцирную сетку. Чистенькая, вкусно пахнущая юная хозяйка смело перелезла через него поближе к стене, улеглась под бочок, положив голову ему на плечо. Девичья рука уверенно легла сначала на его живот, а потом опустилась вниз.

– Нет! – отрезал старшеклассник и отбросил её ладонь прочь. – Нельзя! Сколько раз говорить?! Опять кому-то разрешила себя в кусты таскать?!

Дурочка виновато надулась.

– Добегаешься по кустам! Выдам замуж за первого встречного, будешь знать!

– За тебя замуж хочу!

– За меня нельзя!

– А ей можно?

– Кому?!

– Ты только с ней и гуляешь. – По-детски невинный, голос Майи обезоруживал – столько было в нём младенческой простоты. Но на Имира это не действовало. – Как её зовут?

– Люба.

– Твоя? Женишься на ней?

– Моя! Может быть, и женюсь. Если она захочет.

– Любишь?

– Слушай!.. Давай словим тишину, а?

Сверстница покорно замолчала. Имир, чтобы сгладить резкость, приобнял её за плечи.

– Не будешь мыться – ходить к тебе перестану. Это не дело! Бабка церковные пороги обивает да на чужих похоронах милостыню клянчит?

– Наверно. – Девочка по-дурацки выпятила губы. – Давно не приходит домой. Напилась и спит где-то. Деда с братом всё поминает.

– Алкашка помойная! – со злостью процедил умник. – Поминает она! Повод лишний раз опохмелиться для старой плутовки!

Собеседница ничего не ответила. Ибрагимов гладил её по мокрой голове до тех пор, пока она не уснула. Он осторожно прощупал шрамы на её черепе, с тоской размышляя, почему настолько красивая девочка, потеряв разум из-за жестокости близких, оказалась списана со счетов.

Майя была сказочно хороша! Имир это признал, едва её увидел. Светлые русые волосы, круглое румяное личико, тонкие чёрные брови, голубоглазая. Красавица! Чары рассеялись, когда прелестное чудо открыло рот. Семиклассник, успевший потерять дар речи от неземной красоты, знатно обалдел, но виду не подал. Она не была дебильной, нет. Просто интеллект навсегда застрял на уровне детского садика. Красивая половозрелая девушка с разумом пятилетки.

Спустя полгода после переезда на Кубань близнецы здорово подмяли под себя территорию, на которой жили. Заметные, не похожие на местных, чужеродно яркие, они сразу много кому не понравились. Сэро не церемонился ни с кем из нарывавшихся, никому не давал спуску. Имир добавлял перцу и ставил последнюю точку в пацанских разборках. Но кроме врагов, с которыми приходилось разбираться, появилось немало поддержки от тех, кто почуял в братьях авторитет и силу.

Майя была странным, несуразным приложением к своему старшему братцу, напрочь слетевшему с катушек. Шальной её брат – тощий парнишка с острым подбородком, угловатыми конечностями, тонкими, вечно поджатыми губами – сразу пришёлся Сэро по нраву. Этот сутулый оборвыш, дикий и недоверчивый, как лесной зверёныш, никогда не тупил и шёл смело на любое дело, лишь бы в родную хату не возвращаться. Пацан подчинялся цыганам беспрекословно: птицу ли порезать под Новый год у местных, перешедших дорогу дружбану из близкого круга, обнести чей-то гараж, наехать на попутавших белоручек – запросто. Низкорослый заморыш без балды мог выследить и подставить нож к горлу ровесника, ещё вчера быковавшего в парке, чтобы тот вспомнил своё место. Единственным минусом у «правой руки», лёгкой на помине, была дурная сестрица, ходившая чахлой тенью по пятам за родственником и вылазившая тогда, когда меньше всего этого хотелось.

Именно когда Майя своим появлением испортила братве малину, отличник впервые с ней и познакомился. Сэро девчонку чуть не придушил, и близнецу стоило немалых усилий оттащить от неё озверевшего повесу. Дурочка, захлёбываясь слезами, прерывисто сипела, держась за тоненькую посиневшую шею.

– Сколько тебе говорить, придурку?! – орал взбешенный Сэро. – Чтобы я этой сявки нахрен не видел! Убью суку тупорылую!

– Не виноват я! – криком оправдывался пацан. – Она в школу не ходит! А дома её бабка с дедом лупят ради забавы, вот за мной и шляется! Ну прости её!

Несчастное «Ну прости её!» с тех пор аукалось в душе Имира. И когда год назад он вытаскивал из петли остывшее тело этого пацана. И когда вновь и вновь ругал Майю за то, что она, как слепой щенок, доверчиво идёт за каждым поперечным в кусты и даёт себя использовать. Потому что назубок помнил, как в первый раз использовал её сам.

Отличник дал слабину летом, после восьмого класса. Он знал, что глупышку таскают все, кому не лень, пользуясь её безотказностью. Брюнета эта вседоступность не подстёгивала и не заводила. Его притягивало другое. Майя напоминала Поспелову. Но если Люба отличника в упор не замечала и ходила мимо будто в танке, то дурочка жадно смотрела на него широко распахнутыми глазами.

Жара, река, камыши. Тень ивы. Толпа ушла вместе со вторым близнецом на сходку. Имир, кайфово развалившись на толстой ветке речного дерева, глазел на Майю, которую поручился сторожить, дабы она не попёрлась вслед за братцем да ничего не испортила. Дурочка зашла в воду выше колена, задрала подол чумазого платья – и цыган не выдержал.

Ибрагимов экспериментировал. Слабоумная ровесница послушно исполняла то, что делала отнюдь не в первый раз. А после Имиру было жутко стыдно. И за безобразие в прибрежных кустах, и за то, что поступил с безответной девочкой так же, как и остальные. Но при всём своём стыде он повторил содеянное ещё раз. И ещё.

У потерянной ровесницы не было никакого страха перед мужским племенем. Покойный её братец-шалопай равнодушно поведал отличнику, что с сестрёнкой в мальстве немало «поиграли» дружки-алкаши бабки и деда. Видимо, от этого органы Майи сформировались неправильно, потому что она от кустарных приключений ни разу не понесла.

– Да, знаешь, соберётся шобла, ужрётся вдрабадан и давай лезть! Мы спим, нас будят и тащат на кухню! Помню, мне лет в десять бомжиха гостившая слюнявила… Такое дерьмо! – Мальчишка почесал грязные лохмы. – Я-то не отбитый! Чуть начинает к нам кто тащиться, сразу тикаю с хаты. А сестра ушибленная, остаётся! Сколько увожу – возвращается. Бухая бабка её, соплю, со психу о стену башкой приложила – и всё! Трещина! Зашивали в больничке! Нет мозгов. Дура! Может, если бы нас папка с мамкой не кинули, мы и жили бы иначе…

Особым зверем, со слов братана, был дед. Этот бил внуков так, что косточки детские хрустели. Бабка поощряла и потакала: мол, терпите, раз родакам не сгодились. Когда старший от безысходности повесился на глазах у сестры, дома никого не оказалось. Майя бесцельно бродила по улице и беспомощно хныкала. Имир, приехавший в тот день на велике к ним по делу, долго тарабанил в калитку к равнодушным соседям, чтобы они вызвали службы, остался с девочкой на ночь в пустом доме, а потом целую неделю навещал её, выжидая, когда милиция найдёт старых выпивох.

Если почивший брат хоть как-то защищал, прятал доверчивую Майю, то теперь у деда руки вконец развязались. И отличник из-за этого крепко переживал. Ему было не всё равно, что произойдет с девчонкой, которую он когда-то эгоистично использовал. Брюнет мучился и пытался искупить содеянное. Гонял от неё парней-стервятников, причём успешно. От страха быть битыми количество обидчиков дурёхи свелось к минимуму.

С дедом же было всё сложнее. Наезды да несколько облав от местной шпаны ситуацию мало подправили. Будучи человеком законченным, опустившимся морально на дно, проспиртованный хрыч не боялся самого чёрта. Количество кровоподтёков на теле Майи увеличивалось, и Имир вконец занервничал, что однажды спьяну безответную девку забьют до смерти.

По расчетам цыгана последняя угроза должна была выбить из злобного деда всю дурь. За шкуру свою каждый-таки печётся! Но всё пошло по звезде. Пацаны, что были отправлены исполнять чёткий план, после непонимающе разводили руками. Почему древний сборный мопед, крепко стоявший у сарая на подножке, кубарекнулся, расплескав на подожжённую траву горючее, и бабахнул так, что у соседей стёкла в домах полопались. Почему бухавшие дружки успели выскочить из вспыхнувшего сарая, а пердун, окосевший от водки наравне с товарищами по стакану, – нет. Никто из исполнителей не в силах был объяснить, как же всё так вышло. Пакость превратилась в расправу. Бабка выла белугой. Обгорелый остов деда похоронили за кладбищенской оградой рядом со свежим холмиком самоубийцы-внука. А Майя по-прежнему непонимающе хлопала глазами.

Набрав в лёгкие побольше воздуха, чтобы успокоиться от двойного чувства вины, Имир осторожно пошевелился, дабы не разбудить спящую. Голая панцирная сетка неприятно продавливала тело, хотя отличник перед отдыхом хорошенько её натянул. Никто не знал, что он когда-то пользовал слабоумную Майю. Никто не знал, что по его указке спалили деда вместе с сараем. Малолетки, исполнявшие указ, слишком сильно боялись мстительного отличника, чтобы позволить себе проболтаться. Бабка же опасалась Ибрагимова открыто, чуяла, что это его рук дело, и держалась на расстоянии. Никто из органов не поверил в её вопли про угрозы от школьника. Что взять с опустившейся пьяни?

Майя наконец была в безопасности. Останки выгоревшего дотла сарая так никто и не разобрал. Они продолжали торчать на огороде, заросшие бурьяном, напоминая приходившему в гости Имиру о грехе, совершённом год назад.

«Если выдам Майю замуж, то болтаться, как раньше, она не сможет, – размышлял Ибрагимов о единственной проблеме, которая ещё связывала его с этой потерянной семьей. – Муж не позволит. Плодиться ей не судьба, и хорошо. Минус, что ума кот наплакал, зато мордашкой удалась. Несколько козлов отпущения для женитьбы я уже нашёл. Осталось выбрать из них того, кто получит приз в обмен на долги и будет помнить, что я всегда могу вывернуть оглобли наизнанку, если вдруг что пойдёт не так».

Если бы Сэро не принял под крыло покойного заморыша, Имир не встретил бы Майю и не наворотил столько делов. «Как же всё запуталось! – удивлялся отличник. – Ничего не исправишь. Работаем с тем, что имеем».

Сэро до ситуации с поганкой Вероникой не задирался на слабый пол. Мог дать сдачи, да. По делу, и то его раздраконить хорошенько надо было. Когда же улица сманила повесу, пока отличник реабилитировался, а потом бездушно изуродовала, то отыгрываться на девках для Сэро стало делом шуточным. Воровки-малолетки на рынках Новосибирска, побитые за то, что общипали жертву в обход цыгана. Дурнушки-попрошайки, что неправильно слили ему координаты и были за опус оттасканы за волосы. Имир помнил, как брат не признавал, что распускает руки, находя себе любые оправдания.

– Сама напросилась! – ругался брюнет в ответ на предъяву, когда отличник отчитывал его за придушенную Майю.

– Сэро, с бабами дерутся только конченые ушлёпки! Хочешь, чтобы о тебе такая слава пошла?!.. Авторитет уронишь, потом никакими калачами не поднимешь!

Имир осознавал, почему брата несло. Близнец отыгрывался за обиду от бывшей подружки, потому что злился и ничего не простил. А в груши для битья отбирал девчуль, что походили на божьих одуванов, как сама Вероника. Позже повеса стал хитрее, скрытнее, пряча злость под маской обаяния и беспечности. Умело скрывал истинные мотивы и манипулировал противоположным полом всё изощрённее, превращая каждую мадмуазель в одноразовую вещь. Девки налипали, а потом ревели.

Хоть Имира циничные выходки брата и не впечатляли, он не пытался достучаться до него. Зачем? Если отличник не сможет удержать доверие Сэро, потеряет его как близкого человека, то всё, что они построили в этом захолустье, рассыпется словно карточный домик. Повеса без контроля наворотит дел, и заново сообразить как раньше уже не получится.

Маски менялись, а умник сам иногда не понимал, где Сэро настоящий. Тот добрый и дружелюбный Сэро, которого он знал до злополучной драки у сибирского подъезда. Теперь повеса не доверял вообще никому: ни друзьям, ни девочкам, ни родной семье. Имир вовремя одумался на больничной койке – ему удалось придержать коней и остаться для него открытой дверью.

«Как же я, когда лежал в ожоговом и не мог пошевелиться от боли, ненавидел тебя за то, что ты не послушался и попёрся провожать белобрысую марамойку! Ты припирался в палату каждый день, побитый как собака, глазел на меня и пытался разговорить. А мне нахрен не нужны были разговоры, потому что факт остаться калекой угнетал так, что хотелось откинуться в мир иной! Но ты возвращался и возвращался, скулил и скулил рядом, а я злился и мечтал тебя задушить. – Имир вспомнил слепую ярость, что испытывал прежде, и его жутковато перекосило. – Повезло мне, что не задело лицо. Шрамы можно спрятать под манатками, а физиономию не перекроить. Твои фингалы отошли, а мои уродливые рубцы никогда не исчезнут. Ты, брат, вроде, умный пацан! Изворотливый, сука, хитрожопый не по годам! Бабки стричь для тебя не проблема. Но, зараза, иногда ведёшь себя как младенец. Вечно, блин, в самый неподходящий момент в детство тебя заносит! А мне потом вытаскивать из заварушек твою бедовую задницу плюс решать за остолопов, которых ты вдобавок с собой прихватил».

Нейтралитет насчет игр с девушками Имир нарушил сразу, едва дело коснулось Поспеловой. Отличник не ожидал, что на химии близнец крепко закусит из-за её игнора, вместо того чтобы спустить странное поведение на тормозах. Что захочет отыграться. Как Сэро со злости может умудриться взять с Любы реванш, близнец имел честь знать. К тому же ученица 10 «А» была не во вкусе повесы, привыкшего юлить перед сверстницами иного сорта. Проблем избежать бы не удалось.

Имир понял уже позже, почему брат наехал на Любу. Загвоздка была не в списывании, а в том, что девочка позволила себе не повернуться. Такая наглость в глазах Сэро стоила того, чтобы покозлить её, унизить и размазать от нечего делать.

Будущий медалист нашёл и что сказать близнецу, и когда сказать, а главное – как, чтобы потерявший берега Сэро его услышал, остыл и задумался. Люба была в безопасности, но всё опять пошло не по плану. Повеса неожиданно развернулся на 180º и принялся лепить с Поспеловой странную несуразную дружбу. Имир наблюдал и не вмешивался, видя, что тихоня держит дистанцию. По правде сказать, не вмешивался Имир хитро, даже изворотливо.

Брюнет, сколько себя помнил, предпочитал молча наблюдать. А наблюдал он многое. То, что остальные почему-то не замечали – настолько явное да понятное, что цыган мог лишь удивляться чужой недальновидности и глупости. Сэро, например, ненавидел, когда цепляли его национальность – прямо или косвенно – и готов был за малейшее оскорбление дать сдачи без пощады и сожалений. Для отличника же тема национальности была лакмусовой бумажкой, через которую он проверял людей.

Юноша наизусть запомнил слова прадеда, в честь которого назвали его брата. Прадед, проведший полжизни в инвалидной коляске из-за травмы позвоночника, разум под старость лет не растерял. Вконец высохли его немощные ноги, свисая вниз сморщенными плетьми. Близнецы с мальства крутились возле старика, а он выговаривал: «Знания да умения, внучатки, помогут в любых условиях, в самой сложной ситуации! Деньги приходят и уходят, а мозги остаются. Учитесь, матерейте, чтобы вам замену найти не могли! Тогда цыганская кровь трогать никого не будет. Национальностью кичатся те, кто в своей жизни ни на что не сгодился. Кому похвалиться да и гордиться больше нечем, как происхождением. Это путь в никуда, золотые! Ты слышишь меня, Сэро?!» Ревущий Сэро утирал сопли и молча кивал. Имир глазел на расстроенного брата, опять подравшегося из-за обзывательств, и думал, думал.

Имира раздражало, что другие считают его бесчувственным бревном и «железным дровосеком». Виду он не показывал, но про себя злился и обязательно платил по счетам. Знакомые получали в ответ за наглость высказаться ещё больше гонора и строптивости, близкие (в частности, мама) – неуступчивость и холодность. Родные не понимали его серьёзности и невозмутимости, а юноша в ответ недоумевал, что им в его поведении не так. Тем более было неприятно, когда его сравнивали с другими, более открытыми ровесниками.

Ему глубоко не нравились Удальцовы, и это отторжение у наблюдательного мальчика появилось не случайно. Он расспросил отца про историю с детсадом и выяснил, что Удальцовы не нашли для них самого захудалого спасибо. Ни одного спасибо не было произнесено в адрес Сэро за щедрую помощь в учёбе. Имир с презрением записал девчонку и её семью в неблагодарные паразиты.

Фигура прадеда, его наказы и советы стали для него ориентиром. Имиру нравилось быть первым. Мать Вероники никогда, ни за какие шанежки не смогла бы уломать его уступить пальму первенства на поединках! Но потом отличник сделал выбор между победами и братом. Потерять Сэро оказалось страшнее, чем отказаться от призовых мест и золотых медалей.

В тот злополучный снежный день в Новосибирске он пропустил важную тренировку, вылетел навсегда с соревнований, загремел на больничную койку, чуть не остался калекой, зато спас жизнь близнецу. И теперь отличник постоянно уходил в тень, дабы увести внимание от обоих да следить за азартной копией, заигравшейся с жизнью в кошки-мышки. Намеренно проваливал год за годом школьную олимпиаду, увиливал от публичности как мог, чтобы остаться за спиной шального брата-ловеласа для непосвященных и чужих.

Роль серого кардинала властному и тщеславному Имиру здорово надоела. Хотелось вперёд. Хотелось прекратить пасти Сэро, который только и делал, что искал новых чудес на свою ветреную черепушку.

Имир в своё время искренне удивлялся, когда его хвалил тренер – по его мнению, не было ничего проще, чем предугадать действия противника. Но оказаться подожжённым заживо он никак не ожидал. Остаться инвалидом-колясочником испугало мальчишку настолько, что он, сопляк двенадцати лет, без уговоров, превозмогая боль, тренировался и тренировался, пока не вернул прежнюю физическую форму. Форма вернулась, а травма осталась.

Шрамы свои Имир не любил и не принимал. Старательно прятал физический недостаток под одеждой даже летом. Но с девочками уродливая часть тела многое проясняла. Парень намеренно первый раз раздевался на свету, чтобы посмотреть реакцию девочки на жуткие ожоги. Так несколько подруг сразу вылетело за борт без права на помилование, потому что, в отличие от Сэро, близнец не нуждался в играх. Он не любил тратить время на кого попало, для общения выбирал своих и расширять доверительный круг не стремился.

С кем-то холодный и отстранённый, с кем-то тактичный, с кем-то приветливый – даже обаятельный, старшеклассник всегда оставался скрытным, в душу никого не пускал и предпочитал свои тайны, мысли, мечты и желания хранить подальше да покрепче. Но Любу он всё же умудрился пустить в сердце глубже, чем следовало. А теперь переживал, что ошибся и в тихоне, и в трактовке её мотивов так же, как в тот снежный новосибирский денёк.

С седьмого класса, следя за Поспеловой на пустыре за ж/д станцией, Ибрагимов изумлялся, как тихая девчонка – говоря сама с собой, жестикулируя – играет театр одного актёра. В тихоне жил целый мир, и этот мир заменял ей близких. А в библиотеке Любино личико при прочтении книжек разыгрывало настолько многоликую гамму эмоций, что любой мим проиграл бы ей, едва начав соревноваться.

Необычная и странная! Такие люди всегда притягивали его. В Любе, на взгляд Имира, не было фальшивого кокетства, наглости, позерства, пошлости. Лишь холодная скромность и таинственная загадочность. Отличнику она всегда казалась родной, похожей. Своим человеком. Девушкой, которую можно вырвать из выдуманного мира во внешний, взять под опеку и полностью взрастить под себя. Люба его не замечала, и парня это задевало, но не тревожило – всё-таки тихоня смотрела не только сквозь него.

Юноша лишь к десятому классу догадался, что причиной её игнора является не врождённое чудачество, а элементарная забитость. Он даже решил, что именно грёбаная забитость диктовала ей трястись от страха, опасаясь расправы от матери, чужого осуждения и насмешек.

Имир искренне верил в этот страх, глубоко переживал и после начала их отношений активно шёл навстречу. Скакал к ненаглядной через бесячие заросли соседских брошеных огородов. Приручил Туза, что тот перед любимым гостем не издавал и звука. Ездил на ж/д, проверяя, на смене ли старшие Поспеловы. Подкрутил ручку в Любину комнату так, что язычок заедал, едва кто-то пытался без спроса войти. Чтобы дверь по итогу сдалась, ломившемуся требовалось применить немало напрасных усилий да изрядно потратить время, ведь загвоздка была в нажатии на механизм под определенным углом. Хитрая заморочка несколько раз помогала парню смыться вон, пока взрослые в коридоре ворчали, не в силах попасть вовнутрь, и матерились на неисправность.

Майя неожиданно громко захрапела, вырвав старшеклассника из мутных дум. Школьник посмотрел на личико, пускающее слюни, убедился, что дурёха крепко спит, и порадовался тишине и возможности побыть наедине с самим собой. Имир обожал оставаться один, а такая привилегия выпадала крайне редко в большой шумной семье. Ему всегда было о чём подумать. А думал отличник очень много. Так повернулась его юная жизнь, что пришлось стать серьёзным не по годам.

Как он позволил долгожданным отношениям с Поспеловой свернуть не туда? Ночные побеги через форточку удручали, как и походы через огороды. Имир хотел представить Любу ровесникам как свою девушку. Открыто ходить вместе по городу. Желал заходить на Солнечный 27 с парадного входа, а не бегать по ночам в окно трусливым жиголо. Он был уверен, что спокойно бы нашёл общий язык и с Александрой Григорьевной, и с Василием Михайловичем. Пусть не сразу, но рано или поздно добился бы уважения от непримиримых предков подруги.

Забитая, тихая Люба оказалась не так проста и невинна, как он в своё время решил. Ровеснице нравилось играть в прятки с родителями. Нравилось кормить его обещаниями, причитаниями на гадких людей, на тиранию от предков. Нравилось ей испытывать себя на слабо, а его использовать в качестве подручного. Отличник запомнил в ярких красках, как девушка на прошлой неделе прибежала к нему домой – вся взъерошенная, раздражённая. Долго ругалась на мать, с которой крепко покусалась, а потом резко приласкала его. Замечательно, даже незабываемо. Но старшеклассник заметил другое. Поспелова любила напоказ, из вредности – всему миру назло.

Игра в одни ворота Ибрагимову надоела. Романтика и влюблённость отступали на второй план перед желанием показать миру свою пару. Прятки задолбали. Чувствовать себя вещью, которую используют для мести родителям, ему не нравилось.

Но его интересы хорошенькую подружку не волновали. В открытых разговорах Люба ловко увиливала, впадая то в заламывание рук, то изворотливо провоцируя его пойти с ней на близость.

Отличник злился, переживал, желая открыто ходить на Солнечный № 27 в роли официального жениха. Но тем не менее уступал и потакал. Понимал спустя не одну попытку договориться, что напрямую убедить подругу не в силах. А ломать да рубить с плеча отношения, пусть и закулисные, Имир не планировал. Не хотел потерять хорошенькую Любу, что наконец сама пришла прямо ему в руки. Слишком долго он её ждал. Расстаться с заигравшейся ровесницей было невыносимо, больно, нереально.

Ибрагимов огорчённо вздохнул, устало прикрыл глаза, задолбавшись размышлять и разрываться между гордостью и влюблённостью, осторожно вытащил руку из-под головы храпящей Майи, встал с кровати, собрался и вышел вон из проклятой хибары заблудшей, опустившейся семьи.