«А кому судить-то? – злилась она, очищая коренья хрена. – Не удивлю и не перепрыгну! Ха! Кто сказал? Это мы ещё посмотрим! Все про всех всё знают, жизни меня учат! Обидно быть кулёмой!»

Тихоню раздражало, что окружение вечно её поучает: то она недалёкая, то чего-то не знает, то робеет не к месту, то творит лишнее. И то не так, и так не эдак. А теперь к посторонним нравоучениям добавился ещё и Денис. Ишь ты, чего не хватало! Девушка бесилась, что сверстники опытнее и взрослее, чем она. Из-за этого Поспеловой хотелось выпрыгнуть из шкуры вон, но доказать, как ошибочны выводы насчёт неё.

Коробкин комментарием по поводу вылазок с Сэро напряг её до предела. Десятиклассница переживала, что именно шатен приложил руку к отказу цыгана работать с ней. Люба подозревала, что Ибрагимов продолжит по приезду рубить бабки на рынках кубанской столицы, и невероятно хотела снова оказаться с ним в одной команде. Только как вернуть доверие, утерянное непонятно каким образом?

Неудовольствие от вмешательства сластила другая сторона медали, которую ровесник подсунул Поспеловой в разговоре на вершине горы и тем самым заставил её испытать то, что девочка никогда раньше не чувствовала.

«Ты очень красивая! – проносилось в голове у тихони. – Ты очень красивая! Красивая! Красивая очень-очень! Должна радовать сильных, достойных мальчиков… Ах!»

Люба зажмурилась от счастья и порозовела от удовольствия.

За короткую свою жизнь подросток ни разу не слышала открытых комплиментов своей внешности. Отец отстранённо молчал, мать лишь тыкала в недостатки и открыто стыдилась, одноклассники жестоко высмеивали. Сэро говорил о её внешних данных редко и вскользь, через густое мерило старомодного шмотья и затурканных взглядов. Имир тоже комплиментов не отпускал, а оказалось, именно их Поспеловой желалось больше всего на свете! И неотёсанный Коробкин, сам того не ведая, непреднамеренно попал с размаху в благодатную почву тоскующего девичьего сердечка, что ещё осенью умудрился нащупать своей праздной болтливостью пустозвон Сашка Конохин.

Слова Дениса прокручивались в русой голове раз за разом, и тихоня цвела и благоухала. Выжав из фразы парня всё, что только можно, и почуяв, что впечатления притупляются, а восторг потихонечку гаснет, Люба раздумывала, как бы ей получить от Коробкина ещё комплиментов, да посолиднее. О похвале и высоких оценках своей красоте подросток мечтала больше, чем потрескавшаяся земля – об обильном проливном дожде.

Благодаря подброшенному комплименту Люба почуяла притяжение к Денису ещё сильнее, хотя что-то внутри подсказывало наивной девочке быть с ним осторожнее.

Школьница толком не понимала, почему счастливое сердечко в разгаре восторженных полётов вдруг бухало вниз и нехорошо ныло. В такие моменты она сразу вспоминала 25 мая, пьяную Ленку, с которой на глазах у всей тусовки Ден обращался бесцеремонно и неуважительно. Потом в мыслях выплывала безнадёжно влюблённая Ната, отчаянно надеявшаяся стать официальной девушкой шатена. Затем память непроизвольно уносилась прочь, в осенние деньки, и Поспелова отчётливо видела себя первый раз в гостях у Дениса, его наглые потребительские приставания за спиной у Ленки.

Смутная догадка гуляла рядом, но не давала поймать себя за хвост и собрать пазл целиком. Фраза «Ты очень красивая!» снова уносила в дали дальние и заставляла душу, истосковавшуюся по доброму вниманию и искренней ласке, прыгать от радости и неистово хлопать в ладоши от восторга.

Старый Чумак приходил к Поспеловым чуть ли не каждый вечер с вёдрами фруктов и овощей. Люба, попадая на соседа в отсутствие родителей, старалась быть максимально официальной и держаться подальше, но Борис Иваныч оставить всё по-прежнему не собирался. Раз за разом на неё невзначай летели недвусмысленные намеки с налётом пошлости: «Любишь экзотику?.. Восток – дело тонкое!.. Без крепких рук жизнь девчонки скучна, да?.. Любви хочется?.. Ха-ха!»

Похабный дед желал получить от школьницы нечто большее за свою осведомлённость, чем фальшивое непонимание и ответное молчание. Она не знала, что именно у фермера за пазухой: что он видел, кого и где – болезненно переживала и дёргалась. Чумак раздражался и всё серьёзнее переходил границы, повадившись кусать Любу уже при родителях.

– Папа, а что будет, если у соседей сено загорится? – невинно поинтересовалась она у курившего на ступеньках отца.

– Ну и вопросы! – ошалел Василий Михайлович. – Господь нас всех сохрани!

– Почему?

– Потому, дочь! Думаешь, просто так все на переулке на Чумака ворчат? Если вспыхнет сено у них, то сгорит всё к чертям собачьим! Дом, постройки, скотина! И потушить не получится, и спасти что-нибудь – тоже. Следом в огне погорят Петуховы и остальные, кто живут за ними, без особых шансов на спасение. Мы-то навряд ли, дорога препятствует. Хотя всё может быть… Поняла?

– Куда уж понятнее, – задумчиво буркнула дочка в ответ. Значит, нужно разобраться самой.

«Либо сейчас – либо никогда!» – решительно подумала подросток, проходя однажды мимо соседского двора. Чумак увлечённо ковырялся в тракторе, но девочку заметить сумел и нагло уставился на неё сальными тёмно-карими глазёнками.

– Здравствуйте, Борис Иванович! – приветливо поздоровалась Поспелова и смело подошла к распахнутым настежь воротам.

Хозяйская собака ринулась было облаять незваную гостью, но дед гаркнул своим густым рычащим басом, и псина понуро посеменила прочь, в будку, звеня на ходу тяжёлой длинной цепью. Мужик оторвался от возни в моторе, сообразив, что юная особа зашла к нему во владения не просто так, отёр руки о жуткую ветошь и вальяжно подошёл к ней.

– Ну привет, молодуха! – властно ухмыльнулся сосед и по-царски подбоченился: – По заказу родителей пришла или, наконец, по делу?

Старшеклассницу затошнило.

– А какого дела Вы от меня ждёте? – состроила непонимающую гримасу подросток, справившись со страхом и отвращением. Пусть пердун проговорит, что знает и что ему надобно.

– Интересно! – самоуверенно оскалился Борис Иваныч, считая, видимо, что девочка накрепко попалась в капкан. – Мамка-то знает, как ты с парнями по-над речкой гуляешь?!

Люба глубоко вдохнула, чтобы умерить волнение, – стало чуть яснее, но маловато.

– Какими именно? – храбро спросила она, подняв серые глаза на фермера.

– Оба-на! – гоготнул Чумак. – Да у тебя их много, смотрю! А ты не промах, Любанечка! Раз так мальчиков любишь, может, и мне, одинокому человеку, время уделишь?

– Много, конечно! – совладала с собой школьница, перекосившись от скабрезного предложения. – Я дружу с Денисом Коробкиным, что живёт в начале Ленина, возле четвёртой школы, машины чинит. Знаете такого?

– Знаю-знаю! – фыркнул Борис Иванович и гниловато оскалился. – На моцике мелкий гавнюк гоняет! Не боишься с шантропой водиться? В курсе, какая за его семейкой слава ходит?

– В курсе, но пофиг! – вздёрнула нос Люба. – Мне он нравится!

– Да что ты?! – прыснул бывалый дед. – Наивно!

– Ещё дружу с Ибрагимовыми. Близнецами с соседней улицы.

– Да-да, цыгане! Обалдеть! Не ожидал тебя с одним из них в обнимку увидеть! Понравилось-то целоваться?! А я думал, ты хорошая девочка, – ехидно пропел сосед и наигранно покачал головой в знак осуждения. – С такими пареньками водиться – всё равно, что себя не уважать!

«Имир, значит! – Тихоня устало закатила глаза. – Ну что ж, тогда карты биты!»

– И чем же они вам не понравились? Семья порядочная. Трудолюбивая. Состоятельная. Родители работают, дети учатся. Что не так?

– Тебе, я смотрю, всё так! А Шура что скажет?! – нашёлся недовольный Чумак, попав впросак из-за предъявленного аргумента. Он низко наклонился к подростку, грубо давя поучительно-презрительным тоном: – О матери с отцом подумала жестокая твоя душонка?! Совсем не заботишься о них, смотрю! Передок вместо мозгов парадом руководит! Стыдоба, эх!

– Жаль, что вы разочаровались! – Старшеклассница скрестила руки на груди, чувствуя нарастающую злость. – Тоже три года назад хорошо о Вас думала, но пришлось поменять мнение! Может, я себя и не уважаю, но ни Денис, ни братья ни разу меня не обидели. Ни как человека, ни как девушку. Друзья, кстати, постоянно спрашивают, не задирает ли кто меня, потому что готовы заступиться и отомстить!

– Ух ты ж! – насмешливо прищурился престарелый Бориска. – Похвально!

– И не говорите! – озлобленно усмехнулась она, раздражённая унизительными обвинениями. – Знаете, что я им недавно рассказала?

– Что же?

– Как в детстве озабоченный старикашка, к которому мама послала меня за закаточной машинкой, распустил свои лапы! И пацанам это очень не понравилось! Говорят: «Давай вонючего навозного жучару сюда, живо с ним разберёмся!» Вот решаю, сдать ли плешивого козла или не сдать? Как мне поступить, а, Борис Иванович?!

Чумак, не ожидав меткого плевка от беззащитной, стеснительной девчонки, сначала растерялся, затем нехорошо нахмурился и враждебно подбоченился.

– Угрожаешь?!

– Ни в коем случае! – отчеканила тихоня, наклонившись к нему. – Вам не нравятся мои друзья, это понятно. И Вы знаете, что они из себя представляют. А значит, догадываетесь, что я не шучу, а мои приятели – тем более. На расправу они горазды! Можете за меня «переживать» сколько угодно и даже маме с папой гадостей наговорить! Только потом не удивляйтесь, если у Вас поздно ночью в окнах стёкла будут биты или трактор с телегой разберут на запчасти. Или… Да какая разница, когда позади дома два стога сена торчат?

Чумак, вконец шокированный наглой угрозой, потемнел от ярости. Люба подумала, что он её вот-вот ударит, как когда-то бил посреди бела дня своего несчастного пропащего сына-наркомана. Но вместе с яростью на загорелом лице деда, привыкшего к безнаказанности и вседозволенности, отсвечивал испуг, смешанный с недоверием.

– Хоть соображаешь, что мелешь, дура?!

– Очень даже! – нашлась волнующаяся школьница, пытаясь унять дрожь в руках. – А Вы будете думать, что говорить, когда вновь захотите прополоскать мою фамилию?

Борис Иванович, красный от гнева, ничего не ответил. Люба, посчитав разговор оконченным, развернулась и пошла было прочь, но напоследок всё-таки тихо произнесла:

– Второй раз повторять не буду. Оставьте меня, наконец, в покое! Вы и так достаточно мою жизнь испоганили.

Двигая негнущиеся ноги по направлению к родной калитке, эмоционально выжатая старшеклассница буквально чувствовала спиной, как престарелый сосед, не шевелясь, злобно смотрит ей вслед и проклинает, задыхаясь от ядовитой ненависти и бессилия.

***

Двоюродная сестра Лена устроилась, наконец, на работу. Швеёй в небольшой цех. Теперь тридцатилетняя девушка не нуждалась ни в Александре Григорьевне, ни в её подачках.

Товарного кассира это порядком удручало. Возможность использовать родную племянницу для хознужд отвалилась. Былая жалость к «несчастной сироте» также оказалась не к месту.

У девушки благодаря работе появилась куча друзей. Она пропадала в цеху с утра до позднего вечера и смело бралась за любую подработку. Трудовой состав несколько раз дружно выезжал на отдых к Азовскому морю, чем вызывал у Любы легкую тоску по сплочённому коллективу, где хорошо каждому, а не только его лидерам.

Благодаря хорошо оплачиваемой работе и новому кругу общения сестра стала мягче, спокойнее и даже добрее. Редкие встречи Любы и Лены больше не походили на разбойничий танец с ножами, где выживает самый ловкий и быстрый. Лена приходила на Солнечный 27 не по нужде, а чтобы навестить, и желание Григорьевны поэксплуатировать её натыкалось на неприятное удивление корыстными мотивами и провоцировало большее отдаление девушки от гнезда Поспеловых.

К середине июля у сестры появился кавалер – разведённый мужчина на восемнадцать лет старше неё. Родственница вконец одомашнилась и осела на хозяйстве, начав строить с ухажёром семейную жизнь.

Чумак по-прежнему таскал урожай к Поспеловым на продажу. Десятиклассница, умело делая вид, будто никакого разговора не случилось, была сама тактичность и милота. Борис Иваныч, смекнув, что тихоня отнюдь не лыком шита и не так уж безобидна, стал выдерживать почтительное расстояние.

– Боюсь, что он в милицию заявит, – делилась переживаниями девочка, сидя на бетонных ступеньках у берега реки. – Или, чуть в хате что произойдёт, будет меня обвинять да за слова подтягивать.

– Не будет, – уверенно отмахнулся Денис и бросил непотушенный окурок в воду Ерика. – Зассыт! И связываться не станет. Чумак – ещё тот говнистый петух! Он лучше очко прижмёт, чем на рожон со стрёмными малолетками полезет. Говорящий прыщ знает, что имущество, нажитое кровью и потом, дороже сплетен. Не уследит за базаром – локоток поздно кусать будет! А мы в его бельмах выглядим именно как отмороженные психи, что нам же на руку. Так что расслабься, Люба! Ты всё сделала правильно и аккуратно.

Поддержка Дениса успокаивала её и отвлекала. Поспелова не заметила, как стала с Коробкиным более откровенной и расслабленной, чем прежде. Строить царскую персону хотелось меньше, а тепла и участия – больше. Если функцию «подставить плечо» раньше успешно выполнял Паша, затем – Имир, то в их отсутствие это положение прочно занял шатен. Денис приметил, что тихоня стала более податливой и открытой, и осторожно повадился прощупывать границы: то приобнимет за плечи, то запустит руку в густые девичьи волосы, то погладит по нежной розовой щечке. Люба, подвиснув на ласку, напрашивалась на комплименты, словно наркоман – на ширево, а ровесник их не жалел, но и палку не перегибал, стремясь быть честным и настоящим с девочкой, в которую влюблялся всё больше и больше.

Поспелова грелась под заботой надёжного приятеля и даже позволила себе начать наслаждаться ненавистным летом. Тоска по Сэро постепенно становилась не такой болезненной. Отчаянная мечта, что Имир по приезду охладеет, уже не столь рьяно рвала нутро. Проблемы казались вполне решаемыми. Десятиклассница, привыкшая тревожиться по любому поводу, пыталась кайфовать от жизни только потому, что она есть.

Но всё снова перевернулось с ног на голову в один прекрасный, ничем не примечательный душный июльский полдень.

Люба вернулась с рынка и со двора услышала шум знакомых голосов, доносившихся из распахнутой настежь двери гостиной.

Громко ругались мама и брат, что для девочки уже было потрясением. Раньше она не слышала, чтобы Григорьевна и старший сын выясняли отношения. Всё у них всегда было в унисон, но сегодня оказался явно не такой случай.

– Да тебе хоть один ребенок нужен был?!.. Скажи, а?!.. Без очередного вранья сможешь сказать правду?.. Нет! Мать из тебя никакая!

– Никакая?! – взвилась Александра. – Тебе, остолопу, мы с отцом ума дали! Образование высшее получил! Школу закончил! На дело денежек сколько выделяли! Совести, Шурик, у тебя нет!

Тихоня замерла во дворе как вкопанная, боясь оказаться замеченной в проёме раскрытой двери или случайно зашелестеть авоськами и пакетами.

– А у тебя она хоть когда была, совесть эта?!.. Я рос никому не нужный, как ковыль в степи! Бабка нянчила, и то тяп-ляп: то во дворе забудет, то не уследит! В детском саду со сторожем ночевал: ни ты, ни батька не вспоминали, что меня забрать надобно! Он напивался до усрачки, ты по гулянкам шлялась, на станции до полуночи прокисала! А били как, помнишь?! Сначала изобьёте до кровавого поноса, а потом разбираетесь и виноватых ищете! Хоть бы раз спросили, что да как! А нет – ремень в руки и махать! И лупила, что я от побоев сознание терял! Неужели ни разу хоть капля жалости в тебе не проснулась?!

– Ой, сыночек! – виновато молвила женщина. – Так мы с Василём молодые были, глупые да неопытные! Как нас воспитывали, так и мы – тебя…

– Здорово как! – обиженно рявкнул Шурик. – Давай на предков сопрём! Вот они воспитывали, а своего ума-разума нафиг не надо! И что толку от военки и школы, где из воспоминаний – ненавистные хари злобных училок да твоё перекошенное от стыда табло?! Где моё нормальное детство?! Почему ты позволяла всякому встречному-поперечному обращаться со мной, как с паршивым зверёнышем?.. Родня брезгливо отпихивала, проказы своих отпрысков спирала: мопед ли сломали, вишню обнесли, клумбу вытоптали – Сашка Поспелов виноват! А если выясняли, никогда не извинялся никто!

– Да я-то причём, Шуричек?! Родня у нас завистливая и гнилая! Ненавидели, что я из грязи поднялась! Тебя исподтишка обижали! Помню, как у Леонида за стол уселись, а тебе места не нашлось… Всем детям нашлось, а тебе – нет. Ты, маленький, стоишь и у стола и скулишь, чуть ли не плачешь от обиды! Пришлось на руки взять, потому что никто так и не встал…

Люба услышала, как брат прерывисто вздохнул и, раздражённый незаживающей болью, засопел:

– Что ж не заступилась ты, раз всё видела, мать?

– Да как-то не получилось… – Товарный кассир замялась, не зная, что ответить.

– Как-то не по-родственному выглядело бы, да? – ехидно хлестанул сын. – Характер против старших показать и детёныша своего отстоять? Потому что тебе мы никогда не были нужны. Любку родила не из любви, а чтобы брешь заткнуть после Лены. И всё жрёшь малую поедом, жрёшь, как когда-то меня! Потому что на самом деле ненавидишь обоих…

– Неправда!

– Правда, и какая! Я и малая – дети своего отца, постылого мужа, которого ты способна только презирать. А Лену ты любила, да! И понятно, почему. Хотя как любила?.. Родила и бросила на меня и бабку. А потом носилась по врачам после своего горе-материнства. Лену я нянчил, мыл-кормил да обстирывал, Любку – тоже. Любила же ты покойную свою Леночку потому, что от дорогого да ненаглядного Юрочки за спиной отца нагуляла!

– Господи!!! – охнула мать. – Шурик! Сколько же ты меня будешь попрекать?!

Люба, обалдев от услышанного, вконец офонарела.

– Считаешь, не должен?! Думаешь, одна крест несёшь, да?.. Доченьку любименькую похоронила! А сколько я, будучи пацаном сопливым, как от знакомых, так и от чужих гавна всякого про твои гульки наслушался! Куда не пойду, только и слышу: «Да знаем-знаем, чей сын! Мать-шалава от мужа по чужим койкам таскается! Приплод от левого мужика нагуляла!» И все тыкали шашнями твоими, в лицо мне плевались!.. Высказывался каждый неленивый, а я не знал, куда от позора провалиться!

– Люди злые, – несмело попробовала вставить Григорьевна тихим потерянным голосом.

– Люди злые, конечно! – психанул Александр. – Была б ты порядочной женой и хорошей матерью, у меня бы щас крыша не текла! Или ты решила, что я не помню, как в ревизорской должности меня малого по курортам таскала, где с начальниками-генералами шуры-муры вертела?! Считаешь, раз от горшка два вершка был, то не намотал на ус, как ты с любовниками отношения выясняла?! Хотел отец свалить, когда Любкой брюхатая ты была, и правильно бы сделал! Зажил бы, наконец, пахан счастливо хотя бы после сорока лет!

В гостиной заскрипел стул. Десятиклассница, не удержавшись, накренилась вперёд, чтобы заглянуть в проём. Сквозь полупрозрачную шторку она увидела присевшую Александру Григорьевну. Хозяйка некрасиво, грузно сгорбилась на стуле, превратившись в разбитую старуху. Толстый, неповоротливый брат взбудораженно вышагивал по прямой линии взад-вперёд, что было для него весьма необычно – девочка с детства видела родственника только в ленивой позиции сидя. Женщина молчаливо покачала опущенной головой, закрыла лицо руками, и через пару мгновений разрыдалась. Плакала мама громко, жутко, и было в её пугающих, скорбных подвываниях столько вины и жертвы, что Любе стало дурно.

– С чего столько слёз?! – взвизгнул Шурик, нависнув над плачущей матерью. – Жалеешь себя?.. Жалей! У меня жалости к тебе ни капельки нет! И не найдётся! Помню, когда сестру похоронили, как ты тётке сказала, кивнув на меня: «Почему этот жив, а моя доченька в могиле?» Так что слезливому концерту я, мать, не верю. Поэтому и свалил учиться в Самарканд: чтобы сбежать от твоей ненависти! Любка для тебя как игрушка, над которой можно измываться, топтать и травить, как таракана! Играйся на здоровье, но от меня держись подальше и крутить мной не пытайся!

Услышав, как разгорячённый брат грузно шагает к входной двери, подросток бросила тяжёлые сумки и метнулась шмелём на огород, в самый его край, где стояла уборная. Влетев в кабинку, школьница едва успела захлопнуть дверь, как её вывернуло наизнанку.

Скрючившись в потугах рвоты, она не могла никак опомниться. Голова шла кругом. Покидать зловонный сортир не хотелось: толчок казался уютнее и дружелюбнее, чем высокий белый дом, в котором только что гадко ругались её близкие.

Оставшийся день Люба была тише воды ниже травы. Тёмная от переживаний, она слонялась из угла в угол, не в силах посмотреть на мать, обращавшуюся к ней с поручениями. Брат укатил сразу после перебранки, оставив Солнечный 27 в уныло-разочарованном состоянии.

В последующие две недели старшеклассница, молчаливая и потерянная, впала в неистовый трудоголизм. Была проведена генеральная уборка: вылизан каждый закоулочек, каждый гвоздик, постираны многочисленные ковры, мебельные чехлы, занавески, гобелены. Сорнякам на огороде и в палисаднике объявили войну на истребление – Люба прополола все грядки, полянки, островки и дорожки. Спина ныла от усталости, мышцы одеревенели, но ей было плевать. Куда больше угнетала не прекращавшаяся тошнота, избавившая её напрочь от аппетита.

Тихоня не знала, какая злая муха пробежала между мамой и старшим братом, но то, что свалилось на неё из подслушанной перебранки, никаким образом не хотело укладываться в голове. Юная Поспелова, не в силах справиться с сумбуром отравляющих эмоций, похудела, осунулась и побледнела.

***

– Хватит, блин, быть похожей на какашку! – Наталья дёрнула унылую подружку за плечо. – Давай, Люба, улыбнись! Я тебя почти месяц не видела, пока поступала! Расслабься!

Поспелова приподняла уголки бледных губ, а затем, спрятав потерянный взгляд, вернула лицу прежнее мрачное выражение.

– Знаю, что именно до сих пор не можешь выбросить из головы. – Подруга сочувственно взяла тихоню за плечи. – Мне жаль, Люба! Но оно того не стоит…

– Легко говорить! – вспыхнула она. – Ты не на моём месте!

Ната обернулась и заглянула в распахнутую дверь магазина. Лена, переминаясь с ноги на ногу, до сих пор торчала в длинной, еле двигающейся очереди.

– Да, я не на твоём месте. Но понимаю, что тебе очень больно. И жизнь, Люба, продолжается! Беспокоит, что усопшую сестру нагуляли?

Десятиклассница замотала головой.

– Что мне врали. Всегда. Я росла в сплошном вранье! Мама приписывала себе то, что никогда к ней никакого отношения не имело! Репутация, порядочность, честь непорочная… Тьфу! Выставляла папу последним негодяем, а сама творила чёрное! И ведь не совестно ей совсем! Не признается в грехах совершённых!.. Надеюсь, ты Ленке не разболтала?

– Да ты что, Люба, с ума сошла?! – Ната, выпучив от ужаса глаза, ещё раз заглянула в магазин. – Знает Ленка – знает весь город!

– Смотри мне. – Девочка нахмурилась. – Если получится, как с Пашей…

– Не получится. Я умею учиться на ошибках с первого раза, – гордо заявила рыжая, вызвав у собеседницы лёгкую ироничную улыбку. – А ты разве не замечала, что маму клинит вокруг одной и той же темы?

– Что? – не поняла Поспелова.

– Сама посуди: мама тебя жёстко дрючит за домашний труд, отношения с мальчиками и общение. Типа в хате закопайся, о парнях да о любви не думай, подруг не заводи… Ничего не смущает?

– Блин, Ната! – Люба от неожиданного открытия набрала побольше воздуха. – Точно!

– Вот и я о том же. – Подружка улыбнулась. – Моя мама, например, никогда в таком ключе не рассуждала ни о парнях, ни о мире. Хотя гуляет с кем хочет и где нравится. А твою маму прямо плющит от мужиков и кайфа по жизни! Потому что темперамент ого-го! Баба горячая! Что не отжила сама, на тебе отыгрывает!

Любе поплохело. Она ещё больше осунулась и потемнела.

– За что же она со мной так? Что я ей плохого сделала? И почему папа молчит? Почему не даёт ей сдачи? Почему из дома до сих пор не ушёл?

Наталья неопределённо пожала плечами.

– Потому что, наверно, слишком сильно любит твою маму. И всегда любил. Если честно, решение остаться после измен и чужого ребёнка – очень благородный поступок! Я бы здорово гордилась таким папой!

– В альбоме есть фотографии, где вся семья сфоткалась с умершей сестрой, – припомнила школьница. – До опухоли и после – предсмертные. И там и там папа ласково держит крошечную Лену на руках. Спокойный и счастливый… Не понимаю! Неужели он матери всё простил?!.. Всё-всё?

– Возможно, – задумалась Ната. – Мужики не мы! Они в плане эмоций вообще кремень…

– Вот полностью согласна! – поддакнула подошедшая Лена, шелестя огромным пакетом чипсов. Подружки медленно побрели прочь, захрустев снеками.

– Мужики – ещё те бесчувственные брёвна! – продолжила рассуждать шатенка. – Взять хотя бы моего Дениса!

Люба покосилась на Наталью, заметив, как та болезненно поморщилась от слова «моего».

– Вообще непробиваемый! – продолжила щебетать Лена. – Хрен прогнёшь и переубедишь – надо уехать, и он плюнет на тебя и уедет! Садист! Я реву от мелодрамы, а он зевает! «Хрень полная!» – говорит. Прикиньте?!

– Прикидываем, – вялым хором откликнулись остальные.

– Когда я этого козла ловлю на гульках, он и бровью не ведёт! Пофиг, что мне обидно!.. Бревно бесчувственное!

Ната и Люба закатили глаза к небу. Комментировать не хотелось. Обе знали, что если вставить в Ленины тирады пять копеек, то её окончательно понесёт. Шатенке не нужны были ни сочувствие, ни советы, ни поддержка, потому что на самом деле девочка, жалуясь на личную жизнь, преследовала одну цель – поохать и посплетничать.

Поспелова была в гостях у Лены один раз, и ей хватило по горло. Настолько неуютным показался тихоне дом подружки. Старший брат Лены служил под Москвой, женился на нелюбимой женщине, наплодил двоих детей и был глубоко несчастлив. Средний сидел в тюрьме за хулиганство: бывшему главе района умудрился иномарку похабными надписями разукрасить. Мать с отцом жили как кошка с собакой. Лена рассказывала, что всю молодость пахан гулял от матери направо да налево. Доходило до того, что женщина знала, с кем конкретно ушёл в ночь таскаться её муж, ловила супруга у калитки любовницы, но тот, плюя на плачущую мать своих детей, всё равно тащился к зазнобе. Ни ругань, ни слёзы постылой жены, ни увещевания пожалеть её и троих совместных отпрысков не останавливали блудливого мужика. Он всегда хорошо зарабатывал, будучи дальнобойщиком, и этим держал на привязи обиженную супругу, что бесполезно пыталась вернуть гулящего папку в родной дом. Но годы шли, глава семьи остепенился и осел, только униженная и оскорбленная женщина ничего не забыла. Ленины предки ругались и дрались как проклятые, ненависть за испорченную жизнь текла бурной рекой и не имела ни конца ни края.

Пока Люба и Ната хлебали чай, мама подружки успела сесть им на уши и поныть на жизнь горькую, а ещё и уму-разуму поучить, какие мужики козлы. В этом плане шатенка была вылитая родительница: чесать языком впустую (и не предпринимать никаких действий) было ей не в лом.

– Ни разу не видела, чтобы Ден плакал! – продолжала ворчать Лена, поправив длинные завитые пряди, прилипшие из-за пота к голой спине. – А я с ним, между прочим, со второго класса вместе учусь!

– Мальчики не плачут, Лена, – вставила Наталья. – Видела хоть одного ноющего мужика? Я даже на похоронах таких не встречала!

– Да что похороны?!.. Посмотри на Сэро! – Лена насмешливо прыснула. – Любое горе по карману – ржёт и пляшет! Ни стыда ни совести! Уверена: Ибрагимов за шестнадцать лет проблем не знавал! Живёт чувак припеваючи! Катается как сыр в масле! И рожу ему никто ни разу не набил: то одну девку кинет, то другую – тёлки ревут, а ему чхать! Бессердечный!

– И Имир такой же! – открыла рот Люба, вспомнив об отличнике. – Хочешь, не хочешь – плевать, своё получит! В школе учителей за жабры держит! Почему пацанам не больно? Это черта мужская такая – ничего не чувствовать и никого не жалеть?

– Мне кажется, так определено эволюцией, – подытожила Ната. – Мужики созданы хладнокровными и бесчувственными. Чтобы убивать и завоевывать. Агрессия и жестокость – их основные чувства. Короче, мужики – хищники. Природа их такая, вкуриваете?.. Нам, бабам, не понять.

– Точно, не понять! – вздохнула Ленка. – Мальчики не плачут!

– Мальчики не плачут, – повторила машинально Поспелова, задумавшись о родном отце. – Никогда.