На часах – 00:30. Имир, лежа в кровати, читал книжку. Сэро, приоткрывая глаза, изредка косился на брата; музыка в наушниках расслабляла, но в сон не клонило. Оба не могли заснуть, несмотря на неизбежный подъём в шесть утра.

В пятницу, субботу и воскресенье Сэро очень много работал и чертовски устал. После возвращения с Турции (где обоим пришлось две недели немало попотеть с выкупом и перевозкой товара) близнецы не знали и дня отдыха.

Лала на закупки предпочитала ездить с сыновьями. Дело было не только в мужской силе. У Сэро было потрясающее чутьё на женские вещи, и именно он (а не Руслана) умудрялся выбирать всё самое вкусное да красивое. Лала бы прошла мимо, не уделив и щепотки внимания, но сын всё подмечал. Объяснял, почему модельный ряд стоит выкупить, какую цену выставить – и никогда не ошибался. А второй отпрыск, принципиальный, серьёзный, жёсткого нрава, не давал оптовикам заболтать семью и умело торговался. За Лалой оставалось посмотреть товар на качество пошива и проверить ткань.

Именно модели, выбранные Сэро, уходили влёт на рынке: люди забирали вещи практически не торгуясь. Лала как женщина изумлялась врождённому вкусу сына и его чутью на всё интересное. Юноша подбирал гардеробы Руслане и младшим дочкам. Старшая сестрица лишь с ним и советовалась, особенно когда фотографировалась. Брат помогал ей принять нужную позу и встать где надо. Фотографии получались удачными и фотогеничными.

Некоторые клиентки Лалы смекнули, что у её неприлично красивого потомка – чутьё стиля. Дамы выпытывали, когда хозяйку на точке будет подменять сын, выжидали и приходили закупаться, спрашивая при примерке и выборе мнение школьника. При Сэро из палаток с пустыми руками не уходил никто.

Также у торговки был отдельный контингент из богатых клиенток. Жёны да любовницы зажиточных мужиков – начальников, криминальных воротил, новоявленных бизнесменов – предпочитали по рынку в общей массе простого народа не шастать: статус не позволял спускаться с небес на землю. Зная, что Лала может привезти из-за рубежа интересные варианты высокого качества на выход и не только, кокетки ждали каждый её приезд из Турции как манну небесную. Смекалистый повеса науськал маман для круга состоятельных провинциальных дам отдельно отбирать одежду на право первоочередного выкупа, а то, что оставалось, выбрасывать уже на рынок для общего обозрения.

Избалованные матроны требовали, чтобы примерять товар привозил им именно Сэро. Парнишка всегда попадал в пустой особняк. Только он и хозяйка. Прислуга и домочадцы куда-то испарялись. Пока черноглазый подросток попивал чай либо кофе в громоздком дорогом мягком кресле, покупательницы демонстративно позировали, примеряя при нём одёжку, и запрашивали оценку.

Цыган чувствовал себя уверенно один на один со взрослыми женщинами. Не стеснялся, но и при всей обаятельной приветливости соблюдал дистанцию. Он честно объяснял, почему одни элементы гардероба сочетаются, а вот шикарное платье лучше отложить в сторону.

Некоторые леди мерили при нём сорочки, шёлковые пижамы, комплекты и бюстгальтеры. Парень не терялся, не робел. Говорил тактично и по делу, называя достоинства, указывая на недостатки. Дамам нравилось щеголять перед юношей нагишом и давать ему в довесок приличные чаевые. Сэро нравилось называть тройную, а то и повыше цену за товар и класть разницу в карман. Он давно уже понял, что его время и внимание должны стоить денег. И денег немалых.

Сэро осознавал причины такого поведения. Любовницам и жёнам, упакованным в провинциальную роскошь особняков и горы ворованных денег, было откровенно скучно и одиноко. Мужья ими не интересовались, а любовники пользовались в качестве расслабляюще-успокоительного средства. Хотелось большой, искренней и чистой любви, эмоциональной встряски, страсти, искр и тому подобной эйфории, которую женщины жаждали получить от яркого, красивого, стройного смуглокожего брюнета. Им нужны были не покупки: все эти платья, кофты, комбинации – а сам цыган. Его молодость, свобода, свежесть. Его диковатая экзотическая красота. И умный, проницательный не по годам Сэро замечательно всё это видел. Старшеклассник был учтив, предельно осторожен. За рамки дозволенного заходить клиенткам не позволял. Умело игнорировал да обходил провокации. Уворачивался от приставаний.

Лала о рабочих нюансах в богатеньких кварталах не думала. Хотя догадывалась, что обаяние сына является причиной высоких продаж. Сэро же мать в закулисные игры покупательниц не посвящал. Семью нужно кормить, и парень понимал ту долю ответственности за финансы, что лежала на нём.

Один раз повеса крепко простудился и ехать к VIP-клиенткам с новым товаром не смог. Денег в доме было в обрез, к тому же отцу задержали зарплату. Пришлось матери уговаривать Имира. Тот скрипел зубами от негодования, но всё же нехотя согласился. А после поклялся больше никогда в подобное не вляпываться. Сэро умудрялся за день посетить пять – семь домов, а у отличника едва хватило терпения на два особняка. Вернулся близнец взбешённым по самое не балуйся, а температуривший Сэро, кашляя и шмыгая носом, радовался, что всё закончилось благополучно, и у Имира, не переваривавшего на дух женские ужимки да приставания, хватило терпения и воли не придушить ненароком ни одну из бальзаковских кокеток.

От заигрываний да провокаций в зажиточных домах повеса и сам крепко уставал да выматывался. Выдержка, такт, осторожность и увиливания стоили ему немалых сил и внутренних ресурсов. Позволяли кокетничать и покупательницы попроще, приходя в палатки. Но на рынке поведение дам оказывалось куда скромнее. Публичное место давало меньше шанса развернуться для флирта, а Сэро легче отбивал нападения, не теряя при этом клиенток.

Краем глаза он словил, что близнец к нему обращается.

– Что? – переспросил повеса, приподняв левый наушник.

– Спокойной ночи, говорю. Я спать, – устало повторил брат, повернулся лицом к стене и укрылся одеялом с головой.

– Спокойной ночи, – тихо ответил Сэро и выключил ночник, решив послушать музыку в темноте. «Если малой сегодня опять прибежит под бочок, я завтра в школу с кровати не смогу подняться просто физически», – задумался он под пение Юры Шевчука.

Ярош несколько дней крайне плохо спал; просыпаясь посреди ночи, он постоянно спускался вниз, в комнату к братьям, и залезал под одеяло погреться то к одному старшему, то к другому. Ворочался, лепетал полушёпотом на своём детском, не давая парням выспаться. Бессонные ночи вкупе с насыщенными трудоднями прошедших каникул подарили школьникам титаническую усталость.

«Ничего, завтра школа – пять дней я смогу отоспаться до следующих выходных. Английского пока, наверно, ещё не будет. Можно попросить ключи от заброшенной раздевалки у Валерия Леонидовича и там подрыхнуть. Будь моя воля – вообще в десятый класс бы не пошёл! – Сэро поморщился, вспомнив, как предки настояли прошедшим летом, чтобы он получил полное среднее образование вместе с братом. – Руслане слова не сказали, когда она заявила, что после девятого пойдёт учиться на повара-кондитера, а меня толком слушать не стали! Только покивали, но прогнули-то свою линию! «Дочка знает, кем хочет быть, а ты – нет». Тьфу! Будто я сейчас вкурил, на каком поприще жажду трудиться. Да и навряд ли к концу одиннадцатого созрею».

Повеса откровенно не понимал, какого чёрта делает в школе. Грызть гранит науки ему не нравилось, хотя перебиваться с троек на четвёрки не составляло никакого труда. Парня тяготило семейное гнездо – хотелось свободы, которая станет для него законной только в восемнадцать лет. Юноша чувствовал веяния новой эпохи в истории своей страны и жаждал в неё влиться, а не стоять на месте, выжидая, когда волна перемен пронесётся мимо.

Именно упёртый Сэро надоумил мать, опытную швею с многолетним стажем, организовать место на рынке и начать торговать. После переезда на Кубань женщина с горем пополам перебивалась редкими заказами. Торговля принесла в семью первые нормальные деньги. Отцу на ж/д платили с задержками да перебоями, и всем Ибрагимовым от мала до велика приходилось часто да густо затягивать потуже пояса. Также Сэро выяснил, что одежду выгоднее закупать в Турции, чем каждый раз ждать подвоха с поставками от местных. Было дело, когда по заранее оплаченной договорённости из Иваново приехал грузовик не постельного белья, а мужских семейных трусов.

«Еле эти парашюты распродали! – фыркнул в темноте подросток. – Если б мама меня почаще слушала! Каких трудов стоило уговорить её расшириться! Поделить вещи по возрасту на несколько палаток! Уже пора снять помещения в аренду да открыть магазины с ценником повыше. Посадить симпатичных девочек-консультантов, чтобы тёлки при деньгах топали туда, а не требовали моего присутствия в своих грёбаных хоромах! К Илье родные прислушиваются – и результат налицо. Десятую часть рынка в своём городке захватили! Но мама всё боится, осторожничает, меня оберегает вместе с Имиром: «Учиться надо, учиться». Зачем?! Сам разберусь, надо мне учиться или нет. Чего вообще хочу. Сейчас мне нужны только мани-мани».

Никто в доме Ибрагимовых не любил деньги так, как их любил Сэро.

«Бабки – это пресловутая вольница! Когда не думаешь, чем кормить свой выводок, что обуть-одеть, потому что в кармане пресс шелестит. Мои даже не замечают, что я давным-давно не прошу на расходы. Если б дадо прознал, откуда у меня на лапах капуста, лапы бы точно оторвал! – повеса тихонечко усмехнулся, вспомнив, как в прошлом году Алмаз нашёл его заначку под навесом клетки для перепелок. – Да-а-а, он тогда знатно удивился! Свёрток был нехиленький! Спасибо Русланке. Сообразила, прикрыла, сбрехав, что копит на косметику. А то бы мне мало не показалось! Ей прокатывает и прощается всё. Хотя она знала, на что шла: в накладе я её за впрягу не оставил. Всю найденную котлету в знак благодарности отвесил. Урок хороший был: зелень в одном месте нехрен хранить. Блин, я вечно умудряюсь слиться! Как же брательник ухитряется не попадать под палево?!»

Школьник повернул голову в сторону соседней кровати. Тусклый лунный свет из окна вычертил профиль крепко спавшего близнеца. «Жаль, у меня нет твоей хитрожопости, Имир! Ты всегда в тени. Воспитанный отличник примерного поведения. Нет, ну нафиг! Я бы сковырнулся! Всё-таки у тебя натура такая: хладнокровный удав – как говаривал тренер», – Сэро поднял глаза на силуэты наградных кубков, что стояли на полке над кроватью брата.

«Именно тебе пророчили большое спортивное будущее. Редкий талант, природные данные, первые места на соревнованиях. Типа сдержан по природе, умеешь оставаться спокойным, сохранять рассудок в бою. В спаррингах ты всегда побеждал. Про меня же говорили отцу, что подводит взрывной, вспыльчивый нрав и неумение контролировать эмоции. Что было, то не вернёшь. Та ситуация всё перечеркнула, и дорога в большой спорт для нас обоих насовсем закрылась. Чёртова Вероника! Леший бы побрал мою глупость!»

Неприятные эмоции нахлынули вновь, испортив настроение. Сэро разозлился, сбросил наушники и выключил плеер. Музыка больше не успокаивала и успокоить не могла.

Повеса не раз слышал, как мама в разговоре со знакомыми за хладнокровие и сдержанность в шутку называла Имира «железным дровосеком». Сэро за свои шестнадцать лет видел отличника плачущим только дважды: в раннем детстве и в ожоговом отделении центральной городской больницы Новосибирска. И оба раза Имир плакал бесшумно – только слезы катились по расстроенному лицу из покрасневших глаз.

Первые слёзы брата запомнились ему очень хорошо. Он запамятовал черты лица новенькой воспитательницы, что как исступлённая орала на его ровесницу, которую заставила несколько часов просидеть на ночном горшке из-за мучительных колик. В памяти всплывала лишь размытая злобная, озверевшая, почти обезьянья гримаса, обращённая к нему пятилетнему, едва он попросил тётю отпустить заплаканную девчонку. Следом за словами: «Ах ты ж выродок!» – прилетела крепкая пощёчина. Имира же, попытавшегося пихнуть работницу, схватили за шиворот, силой нагнули над умывальником и обрушили на голову жидкое содержимое нескольких горшков. «Тебя искупали в моче, а меня в чём мать родила выставили на подоконник. Старшая группа, что на площадке гуляла, крепко поржала с моего зада, – печально хмыкнул он. – У чужой воспиталки, увидавшей меня в окне, такая физиономия была! Бежала она к нам как на пожар».

Близнецы не знали, были ли их родители в курсе инцидента. Новенькая ретивая работница в детском садике больше не появлялась. Лала странное поведение близнецов, последовавшее вслед за тем днём, называла не иначе как дурным глазом и порчей. Сэро резко замолчал, не ронял даже звука, казалось – и не дышал. А Имир безо всяких поводов постоянно беззвучно плакал, лишь изредка всхлипывая. Мать оббежала всех врачей, гадалок и знахарок в округе и за его пределами, но никто не мог объяснить причины и излечить угрюмое молчание одного ребёнка и нескончаемые горькие слёзы другого. Всё закончилось само собой. Через пару месяцев Сэро неожиданно открыл рот со словами: «Яблочко хочу!», а Имир успокоился. Лала и Алмаз тогда на радостях сделали крупное пожертвование церкви и с тех пор начали соблюдать все православные посты.

Вторые слёзы Имира повеса запомнил ещё лучше. Он бы с радостью выкинул болезненные воспоминания из памяти, омрачавшие само его существование, но это было, к его глубокому сожалению, невозможно. Воспоминания были на редкость чёткими и яркими даже спустя почти пять лет: больничная палата, беззвучно плачущий от чудовищной боли брат, Сэро, виновато скрючившийся на стуле, не в силах облегчить мучения близкого человека.

«Если бы ты не пошёл следом, братишка, то под раздачу бы не попал. – Брюнет прикрыл чёрные глаза, пытаясь справиться с гнетущим чувством вины. – Не провалялся бы потом несколько месяцев в кровати, но и меня бы, возможно, на свете уже пять лет как не было. И с тех пор ты постоянно следишь, дабы я опять что-нибудь не выкинул. Но мы уже не дети, брат. И я не обязан регулярно перед тобой отчитываться. Пусть я не так умён, как ты, но мне и этого вполне достаточно. Мне вечно ставят тебя в пример. Ты никогда не позволял себе в открытую ни психовать, ни обижаться, ни скулить от боли, ни тем более пасовать назад. Если за что-то берёшься, то всегда доводишь дело до конца и за слова гарантированно отвечаешь. Вывести тебя из равновесия непросто, но всё-таки возможно… Правда, потом этому никто рад не будет. В первую очередь, я. Про Любу и заброшки – хм, я тебя услышал, только мне ни холодно, ни жарко. Своя думалка на плечах имеется»

Пятничный разговор с Оглы не выходил из шальной головы. Приятели сидели вечером на лавочке у калитки Ибрагимовых и щёлкали семечки.

– Во многом согласен с тобой, – произнёс Сэро. – Да и сам о таком варианте подумывал после её торжественной речи на кирпичном. Только не уверен, что удастся уговорить. Уж больно домашняя куколка! Самых честных правил, так сказать.

– О, удастся, братуха, поверь! Прижми к стенке покрепче! Девочка по тебе вздыхать украдкой замучилась! – цинично рассмеялся Илья. – Любаня не откажет! И порядочность как рукой сдует.

– Ты бы и сам это сделал, брехло! Но не хочешь переходить дорогу моему брату. Верно же? Слова Имира после завода наверняка записал. Понимаю, что моя персона – одна на миллион, но по отношению к себе обнаруживаю с её стороны лишь дружелюбие и некоторую долю восхищения. Уверен: Любе с её детской наивностью даже зачатки эротических снов по ночам не видятся. Наверняка не обнаружила, что зачётные титьки отрастила! Так что если Поспелова и сохнет, то только по библиотечным полкам. Книжки – единственный оргазм, который ей знаком.

Оглы с улыбкой выслушал чопорный ответ товарища, что состроил в конце монолога гримасу заскучавшего доктора наук, и, не удержавшись, прыснул со смеху.

– Сделал бы сам, да! Скрывать не буду. Только у нас с Поспеловой – хроническая непереносимость друг друга. Она вымораживает меня и прекрасно это видит. Я нервирую её и тоже прекрасно это знаю. Мы не договоримся. Ты имеешь на неё влияние, что понятно, как Божий день! Блин, Сэро, не мне тебя учить чувих окучивать! Сколько пересекаетесь: месяц, два?

– Четыре.

– Вот! Наверняка знаешь, куда надавить, чтобы она захотела!

– Поспелову на понт не возьмёшь. И на спор – тоже. Она труслива, боится родаков больше кары небесной и всех кругов ада. Одна фраза «мамка узнает» отправит к псу под хвост все наши труды.

– Я понял. Попытаешься её уломать?

– Конечно да. Только не гарантирую быстрый результат. И тем более положительный. Нужно прощупать почву и определить готовность созревания нашей нежной фиалки. Возможно, это будет долгое и постепенное капанье на её девственно наивные мозги.

– Договорились! Буду ждать.

– Жди-жди… Как раз состариться успеешь.

Сэро перевернулся в кровати на бок, лицом к стене, и беззвучно рассмеялся.

«Самое лучшее пока, что случилось в моей жизни – это знакомство со Степанычем. Хороший мужик, хоть и полжизни отсидел! Бабки научил стричь и много ещё чему. Тренер и половины того не дал, что он! Жаль, что мы так шустро из Новосибирска уехали – я б ещё немало от Степаныча поиметь смог! Дадо постоянно восхищается Деном, говорит, что у него руки золотые, мол, всегда себя обеспечит. «Мастеровым людям почёт и уважение – умельцы нужны, а ты никак с профессией не определишься». Как же знатно это давление задолбало! Можно подумать, у Дена выбор был, учитывая историю его родных и мамку, клавшую на сыночка большой и толстый болт. Да он бы с голоду сдох, если б работать не начал! Тыкают, что Ден самостоятельный, а сами развернуться мне не дают! Отправили в десятый класс штаны протирать! Ну ничего: ещё два года – и по закону указывать никто не сможет. Укрепи, Боженька Иисусе, все мои силы и таланты, чтобы уговорить Поспелову! Блин, Илюха всё-таки сбрендил: провальная затея… Провальная… Библиотечная мышка-норушка – крепкий орешек… Вкусный, но хрен расколешь… Если только её спровоцировать… Она же трусиха… Маленькая зайчишка-трусишка… На английском посплю… Не хочу в школу».

Усталые глаза сомкнулись. Тело наконец расслабилось, сбросило накопившийся тонус, и замученный беспокойными мыслями юноша провалился в крепкий глубокий сон.